— Дверь я починю. Не о ней разговор. Я спрашиваю, почему твой ребенок стоял на снегу без обуви. Ответь как мужчина. Если это слово к тебе еще относится.
Первой поднялась Лариса. Бокал она поставила так аккуратно, будто даже сейчас заботилась о безупречности жеста. Лицо ее стало холодным, голос — ровным.
— Егор Андреевич, вы ворвались в мой дом. Выломали дверь. Я сейчас вызову полицию. Никита получил наказание за испорченный ужин. Дети должны знать, что за поступки бывают последствия.
— Последствия, — повторил дед. — Слово красивое. Только у тебя, Лариса Олеговна, странное представление о мере. За подрумянившуюся корочку — час босиком на морозе? Ты его за человека считаешь или за вещь, которую можно вынести за дверь, пока мешает?
— Он был там недолго, — вмешался Роман, поднимаясь. — Лариса просто хотела, чтобы он подумал.
— Недолго? Час — это недолго? Или у тебя не часы сломаны, а совесть?
Роман открыл рот и закрыл.
— Давай вспоминать, сын. Когда ты в шестнадцать испортил мой инструмент, я выставлял тебя на мороз без куртки? Когда завалил учебу, я запирал тебя на ночь в холодном гараже? Когда разбил чужое стекло, я оставлял тебя без еды?
— Пап, это не одно и то же.
— Конечно не одно. Ты был моим сыном. А Никита для тебя кто? Приживалка в чужом доме?
Лариса шагнула вперед.
— Это мой дом. Здесь живут по моим правилам. Кому не нравится, тот может уйти.
Роман опустил взгляд.
— Пап, дом правда ее. Мы здесь… на ее условиях.
Егор Андреевич посмотрел на сына и вдруг увидел не того мальчишку, которому когда-то завязывал шарф, не подростка, которого учил держать инструмент, а чужого взрослого человека. Мужчину, который обменял безопасность сына на теплую комнату, чистые окна и иллюзию устроенной жизни.
Дед достал телефон….
