— Там было лучше, чем в гараже, — тихо ответил Никита. — Дверь у машины закрывалась не до конца. Я утром вернулся, пока ты еще спал.
Егор Андреевич отвернулся к лобовому стеклу. Снаружи снег кружился плотной белой пылью. Несколько секунд он не мог вдохнуть. В груди поднялась такая горячая, тяжелая ярость, что хотелось выйти и голыми руками разнести этот аккуратный забор, эту сияющую дверь, этот дом с салфетками и праздничной музыкой.
— Никита, слушай меня внимательно. Это не воспитание. Не строгость. Не порядок. Это издевательство. Его можно накрыть красивой скатертью, назвать правильными словами, поставить рядом елку — оно от этого не перестанет быть издевательством.
— Дед, пожалуйста, не устраивай скандал. Когда кто-то вмешивается, потом становится только хуже.
— А отец твой? Он там что, мебель? У него голос есть?
— Он говорит, что Лариса хочет как лучше. Что это ее дом. Ее правила. А мне надо стараться.
— А матери ты звонил?
Никита опустил глаза.
— Она ушла. И больше не звонит.
Егор Андреевич коротко выдохнул.
— Все. Ты едешь со мной.
— Они не разрешат. Лариса скажет, что ты меня украл. Вызовет полицию.
— Пусть вызывает кого угодно. Я любому объясню, чем отличается воспитание от подлости. Сиди здесь.
Он выключил печку, вышел из машины и направился к дому.
Стучать Егор Андреевич не стал. Звонить тоже. Он сделал три тяжелых шага, развернул плечо и ударил рядом с замком. В свои шестьдесят восемь он уже не был молодым, но десятилетия тяжелой работы оставили в нем силу, о которой многие забывали. Косяк хрустнул, замок вырвало, дверь распахнулась и с глухим ударом врезалась в стену прихожей.
В гостиной мгновенно стало тихо.
Елка переливалась огнями. На столе стояли салаты, тарелки, бокалы и та самая птица — румяная, красивая, совсем не похожая на причину трагедии. Роман сидел у телевизора с пультом в руке. Лариса, в нарядном платье, держала бокал. Соня застыла с вилкой над тарелкой.
На пороге стоял Егор Андреевич. За ним — Никита, завернутый в дедову куртку, в огромных валенках на босых ногах.
— Роман, — сказал дед.
Всего одно слово. Но Роман медленно положил пульт на стол.
— Не хочу портить вам веселье, — продолжил Егор Андреевич, — но у меня появился вопрос. Твой сын почти час стоял за забором босиком на морозе. А ты в это время сидел здесь и смотрел праздничную передачу. Объясни мне, я старый, может, не понимаю: это у вас теперь семейный обычай такой?
— Пап, ты зачем дверь сломал?
