Старший полицейский закрыл блокнот. Сказал, что сведения о жестоком обращении с несовершеннолетним будут переданы в соответствующие службы, а также тем, кто занимается подобными проверками. Ларису предупредили об ответственности. Роману объяснили, что будут оценивать не только чужие действия, но и его бездействие.
— Это нелепость, — сказала Лариса, отступая к двери. — Он мне не родной. Я не обязана была его воспитывать.
— Вы жили с несовершеннолетним в одном доме и были супругой его отца, — спокойно ответил полицейский. — Это не освобождает вас от ответственности.
У выхода Лариса обернулась. На ее лице больше не было ни обиды, ни сдержанности — только жесткость, которую Никита слишком хорошо знал.
— Ты еще пожалеешь, — сказала она Роману. — Без меня у тебя ничего нет. Ни дома, ни денег. Ничего.
Роман помолчал.
— У меня есть сын.
Дверь закрылась. В доме стало тихо. Только в камине осыпались угли, а за окном шуршал снег.
Роман сел на стул, опустил руки между колен и заплакал. Не громко, не театрально — рвано, сдавленно, так плачут люди, которые слишком долго запрещали себе даже думать о собственной вине.
Никита подошел и положил ладонь ему на плечо.
— Прости, — выдохнул Роман. — Я должен был защитить тебя. Сразу. С самого начала.
— Главное, что ты сейчас сказал правду, — произнес Егор Андреевич из кресла у камина. — Страху хребет сломал. Признать при свидетелях, что три года молчал, — на это тоже мужество нужно. Больше, чем мешки таскать. Так что вытри лицо. Сегодня ты наконец поступил как отец.
— Пап, — тихо сказал Никита, — мы здесь.
К весне снег растаял, и дом Егора Андреевича будто начал дышать иначе. Роман перевелся на работу поближе. Никита пошел в новую школу. Трое мужчин учились жить вместе: неловко, шумно, с ошибками, но без страха.
Однажды Роман отправил в стиральную машину красный свитер вместе с белыми рубашками. На выходе получилась целая партия нежно-розового белья. Егор Андреевич поднял бывшую белую рубашку двумя пальцами и долго рассматривал ее, как редкую археологическую находку.
— Я восемь месяцев один хозяйство вел, — проворчал он. — Стирал рабочие штаны, майки, носки после гаража. И ни разу, заметьте, не превратил белье в наряд для кукольного театра.
— Дед, — сказал Никита, быстро читая в телефоне советы по спасению ткани, — у тебя просто все вещи одного цвета. Серого.
— Серый — цвет серьезных людей. Практичный, надежный, проверенный жизнью. Его никакая вражеская краска не берет…
