Ярина взяла открытку двумя пальцами. Внутри крупными неровными буквами было написано: «Прости. Я был неправ. Вернись. Т.»
Она усмехнулась устало. Такое уже бывало. После особенно громких ссор Тарас мог вымыть кухню, купить цветы, пару дней говорить тише обычного. А потом всё возвращалось: шутки, отмахивания, мама на первом месте, Ярина где-то рядом, но не в центре его внимания.
Она прошла в спальню, достала большой чемодан и стала складывать вещи: одежду, обувь, документы, косметику, рабочие бумаги, любимый шарф. Она не знала, когда вернётся сюда и вернётся ли вообще, поэтому брала всё действительно нужное. Комната, в которой она прожила семь лет, вдруг перестала быть домом. Остались шкафы, полки, запах чужой привычки.
Каждая вещь отзывалась памятью. Вот платье, в котором она когда-то ждала Тараса с работы, надеясь на примирение после очередной ссоры. Вот шарф, который он однажды назвал «старушечьим» и долго смеялся, пока она не убрала его подальше. Теперь она складывала всё без суеты, будто возвращала себе право решать, что в её жизни важно.
Звук открывающейся двери заставил её замереть. В коридоре раздались шаги, и через секунду в дверях появился Тарас.
— Ярин… — он остановился. На лице мелькнула радость, но сразу погасла, когда он увидел чемодан. — Ты вернулась?
— Нет. Я за вещами.
Он посмотрел на сложенную одежду.
— То есть ты уходишь?
— Да. Поживу у мамы, пока не решу вопрос с жильём.
— Но я же извинился! — он резко указал в сторону кухни. — Убрался, цветы купил. Что тебе ещё надо?
— Уважение, — спокойно ответила Ярина. — Не на два дня после ссоры, а каждый день. Я хочу быть женой, а не прислугой, не мишенью для шуток и не человеком, которого можно выставить смешным перед гостями.
— Я тебя уважаю. Просто не думал, что ты так отреагируешь.
— Вот именно. Ты не думал. Тебе было важнее порадовать маму и рассмешить себя, чем не причинить боль мне. И это не один случай, Тарас. Это происходит годами.
Он хотел возразить, но не сразу нашёл слова. Ярина видела это короткое замешательство и впервые не бросилась помогать ему выйти из неловкости. Раньше она сама сглаживала такие паузы, сама подсказывала оправдания, сама делала вид, что всё не так серьёзно. Теперь молчание работало не против неё, а на неё.
Он сел на край кровати, растерянный и злой одновременно.
— Ты не можешь разрушить брак из-за одной глупой шутки.
— Не из-за одной. Из-за сотен мелких унижений, которые ты называл юмором. Из-за того, что твоя мать решала за нас двоих. Из-за того, что я всегда была недостаточно хорошей.
— Это неправда. Я люблю тебя.
— Любовь видна в поступках. Твои поступки говорят другое.
Она закрыла чемодан.
— Я подам на развод. Квартира твоя, я не буду на неё претендовать. Лучше решить всё спокойно.
— Ты с ума сошла, — прошептал он. — Это Дарина тебе внушила? Или твоя мать? Они всегда меня недолюбливали.
— Это моё решение. Пожалуй, первое по-настоящему моё за очень долгое время.
Она взяла чемодан и пошла к двери. Тарас вскочил.
— Подожди. Ты не можешь просто так уйти. А мы?
Ярина обернулась у порога.
— Прощай, Тарас. По документам я свяжусь через юриста.
Он не пошёл за ней. Может, был ошеломлён. Может, всё ещё ждал, что она остановится сама. Но Ярина уже вышла.
На лестнице она почти столкнулась с Оксаной Степановной.
— Ой! — свекровь отшатнулась и увидела чемодан. — Это что? Куда собралась?
— Ухожу от вашего сына.
Оксана Степановна несколько секунд смотрела на неё молча.
— Из-за той ерунды? Ну и характер. Раздула трагедию.
— С характером у меня всё в порядке. Это вы научили Тараса унижать близких и называть это шуткой. Теперь сможете владеть им без меня. Наслаждайтесь.
Свекровь побагровела.
— Да как ты смеешь? Неблагодарная! После всего, что он для тебя сделал!
— Прощайте, Оксана Степановна.
Ярина обошла её и стала спускаться.
— Да кому ты нужна, кроме моего сына? — крикнула свекровь вслед. — Попробуй вернуться, он тебя не примет!
Ярина не ответила. Эти слова уже не держали её. Они звучали за спиной, как старый шум, который вдруг потерял власть. На улице она остановилась у подъезда и глубоко вдохнула вечерний воздух. Свобода оказалась не лёгкой и не сладкой. В ней было много страха, неизвестности, горького привкуса. Но она была живой. Гораздо более живой, чем всё, что Ярина чувствовала в последние годы…
