Марина, кажется, подумала о том же. «Центр хороший, — сказала она. — Но она сейчас держится только потому, что контролирует круг. Уберите круг и получите зверя в шоке. Плюс место происшествия здесь, следы, окно, угроза. Если увезём сразу, часть цепочки потеряем».
Иван посмотрел на неё долго. В этом взгляде жило прошлое — имя Василия, всё невысказанное между людьми, которые слишком поздно складывают догадки в карту.
«Ты готова остаться?» — спросил он. Марина побледнела, но ответила без паузы: «Да».
Алексей сказал: «Я тоже». Иван повернулся к нему.
— Это не собака, Гнатюк, не благодарная дворняга у печки. Это волчица. Поправится — уйдёт. Может, даже оглянётся, если будет настроение. А может, нет. Ты понимаешь? — Алексей кивнул.
«Понимаю». И понял, что не до конца. Один из инспекторов, молодой на вид, но с уставшими глазами взрослого человека, сделал шаг к корзине, чтобы перенести волчат в чистый ящик хотя бы для осмотра.
Искра вдруг рванула вперёд с такой силой, что все забыли о её слабости. Она поставила лапы прямо перед ящиком, опустила голову и показала зубы. Инспектор отступил.
Иван не ругнулся, только поднял ладонь. «Не трогать». В комнате стало так тихо, что слышно было, как молоко капает с соски на полотенце.
Алексей медленно присел перед волчицей, не заслоняя ей волчат. Он не говорил. Слова снова были меньше, чем поза.
Он положил ладонь на доску пола. Искра смотрела на него. Дышала тяжело.
Потом чуть повернула голову к корзине. Не разрешила. Но и не ударила.
Это было всё, что они могли получить. Они спорили негромко, но долго, потому что каждый из них был по-своему прав. Иван говорил о дороге, оборудовании, людях на смену, о том, что добрые намерения без системы иногда убивают не хуже злобы.
Марина отвечала цифрами, температурой, чистотой дыхания, поведением матери, риском транспортного шока. Алексей молчал больше всех. Он смотрел, как Искра, шатаясь, всё равно удерживает место между корзиной и чужими сапогами, и думал, что это упрямство ему понятно до боли.
Когда Иван спросил, есть ли у него силы не только на одну героическую ночь, а на грязные трое суток кормления, запаха, бессонницы и возможной смерти, Алексей почувствовал, как внутри поднимается прежнее желание отступить. Не от работы — от привязанности. Но он посмотрел на светлого волчонка, который цеплялся ртом за край ткани, и ответил:
— Если сил не хватит, скажу. Но пока они есть. — Иван принял решение, как рубят сучок, — одним ударом.
— Три дня. Дом под наблюдением. Я оставляю лекарства, термоковрик, смесь, рацию, запасные батареи. Двое моих будут ходить кругами, но не под окнами, чтобы мать не сорвалась. Бондаренко я трону через район без шума. Если ночью снова полезут, не геройствуйте. Вызывайте нас и закрывайтесь. — Он говорил с Мариной, с Алексеем, с самим домом. Потом снял со стены лист старого календаря и начал писать схему кормлений, дозировки, интервалы, признаки опасности.
Почерк у него был крупный, прямой. Марина рядом дописывала свои замечания тонким, аккуратным письмом. Алексей смотрел на эти строки и впервые за долгое время видел, как одиночный хаос превращается в порядок.
Потому что несколько людей согласились не отворачиваться. Инспекторы занесли ещё дров, лучше заколотили окно, прошли по следам вокруг двора. Угрожающую бумагу Иван убрал в пакет.
Осколок пломбы тоже. Когда всё было готово, он уже собирался уходить. Но светлый волчонок вдруг резко выгнулся в корзине, писк его оборвался.
Тело задёргалось, мелко и страшно. Марина бросилась к нему. Алексей подхватил грелку, Искра зарычала так отчаянно, что сама закашлялась.
Иван выругался вполголоса и полез в сумку. Потом застыл. Противосудорожного здесь не было, а ампулы остались в пункте, в селе…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
