Она очнулась не сразу. Сначала вернулся запах: сырость, плесень, грязный линолеум. Потом звук — скрип подошв и чье-то тяжелое дыхание. Потом боль. Тело не слушалось, руки казались налитыми свинцом, затылок ударялся о пол каждый раз, когда ее тащили по коридору.
— В нижний изолятор, — слышался сверху голос Литвина. — В дальнюю. К трубе пристегнуть. Пусть там думает, пока язык не развяжется.
Ее волокли за ноги, потом спускали по лестнице. Ступени били по спине, и от каждого удара в глазах вспыхивали мутные круги. Мирослава пыталась пошевелить пальцами, но после разряда мышцы отзывались только слабой дрожью.
В подвале было холодно. Воздух здесь не двигался, пах плесенью и ржавчиной. Железная дверь открылась с протяжным стоном. Мирославу втащили внутрь и бросили на бетон. Она заставила себя открыть глаза.
Камера была совсем маленькой: голые стены, низкий потолок, узкая щель под ним, через которую пробивалась полоска тусклого света. Вдоль одной стены шла толстая труба отопления. Один из полицейских поднял ее за руки, подвел к трубе и защелкнул наручники на запястьях. Металл сразу впился в кожу.
— Отдыхай, героиня, — бросил он.
Дверь захлопнулась. Замок щелкнул. Шаги удалились.
Мирослава осталась в темноте одна. Она прислонилась спиной к холодной стене и попыталась восстановить дыхание. Лицо пульсировало, губа распухла, один глаз открывался плохо. Запястья горели под наручниками. Но сильнее всего давила мысль, которую она не хотела впускать: а если сообщение не дошло? А если Литвин прав, и никто не знает, где она?
Нет. Код ушел. Остап уже в пути. Нельзя позволять страху говорить вместо разума.
Она дернула наручники. Труба не поддалась. Попробовала повернуть кисть, протиснуть большой палец, освободить руку — бесполезно. Металл сидел слишком плотно. Кожа быстро стала мокрой от крови.
За дверью раздались шаги. Несколько человек. Один голос был новым — низким, властным.
— Роман, ты совсем потерял голову? — сказал он. — Зачем было ее бить?
— Она напала на людей, майор, — ответил Литвин глухо.
Мирослава застыла. Значит, это Мирон Черненко. Тот, кто стоит выше.
— Мне плевать, что она сделала, — произнес Черненко. — Ты оставил на ней следы. Синяки, ссадины, отметины от шокера. Если кто-то начнет копать, нас всех утянет.
— Оформим как сопротивление при задержании. Напала, пришлось применить силу.
— Ты уверен, что она никому не успела сообщить? Связей нет? Родни в надзоре, знакомых наверху?
— Телефон проверили. Ничего свежего. Обычная приезжая. Никто важный.
В темноте Мирослава почти улыбнулась разбитой губой. Они не увидели сообщение. Или увидели не все. Значит, шанс есть.
После паузы Черненко заговорил тише:
— Слушай внимательно. Эта женщина слишком много услышала. Про деньги, про Гнатюка, про судью, про наши порядки. Отпускать ее нельзя.
Литвин молчал.
— Я понял, — наконец сказал он.
— Не понял. Выход один.
Тишина стала густой.
— Вы хотите?.. — Литвин не договорил.
— Да. Несчастный случай. Ударилась головой в камере. Или сама на себя руки наложила. Такие истории случаются.
Внутри у Мирославы все сжалось в плотный холодный узел. Они обсуждали ее смерть буднично, словно порядок уборки кабинета.
— А если всплывет? — спросил Литвин.
— Если она заговорит, всплывет точно. Через месяц мы будем сидеть все. Ты знаешь правило: есть риск — убираем риск.
— Когда?
— Ночью. Через три часа сменится дежурство. Новые скажут, что нашли ее уже мертвой. Бумаги подготовим.
— Понял.
— И запомни, Роман. Если вдруг окажется, что у нее кто-то есть и начнут искать, первым пойдешь ты. Это твоя задержанная.
Шаги отошли. Мирослава осталась в темноте, слушая собственное дыхание. Руки дрожали не от страха — от ярости. Это была уже не коррупция. Это были убийцы в форме. Сколько людей до нее исчезали в таких камерах, сколько смертей превращали в удобные строчки протоколов?
Она снова рванула наручники. Труба дрогнула едва заметно, но устояла. Кровь потекла по пальцам и капнула на бетон. Мирослава стиснула зубы и дернула еще раз. Боль пронзила руки до локтей. Бесполезно.
Она закрыла глаза. Три часа. У нее есть три часа до их возвращения. Или меньше, если они передумают. Где-то в большом городе Остап Левченко должен был уже увидеть сообщение. Он должен был…
