— Романюк. Павел Викторович.
Черненко записал. Ничего не пообещал. Только сказал:
— Держите телефон включенным.
По дороге домой Сергей чувствовал, как злость постепенно вытесняет усталость. Павел узнал о деле быстро. Слишком быстро. И сразу попытался испачкать его. Но зачем? Из обычной семейной злобы? Или потому, что боялся чего-то большего?
Ответ пришел через два дня.
Анна сидела у Татьяны Кравец, когда адвокат открыла на компьютере копии документов, которые удалось получить по запросу. Медицинская карта Виктора подтверждала: за месяц до смерти у него были нарушения моторики, спутанность сознания, сильные боли, он принимал препараты, влияющие на внимание. Это еще не отменяло завещание, но давало основание для экспертизы.
— А вот это интереснее, — сказала Татьяна, наклоняясь к экрану.
Анна устало потерла лоб.
— Что?
— Свидетельство о праве собственности на дом запрашивали за две недели до смерти вашего отца. По доверенности.
— Какой доверенности?
— От Виктора. На Ирину Романюк.
Анна застыла.
— Он не давал ей доверенность.
— Доверенность удостоверена нотариально. Не тем нотариусом, где завещание, другим. В соседнем районе. Мы запросим копию.
Анна вышла от адвоката с ватными ногами. На улице шел мокрый снег, люди спешили мимо с пакетами, кто-то смеялся у остановки. Она стояла под козырьком и не могла заставить себя набрать Сергея. Потому что доверенность была еще одной бумажной стеной. За ней отец будто исчезал, превращался в подпись, печать, регистрационный номер.
Вечером они сидели втроем на кухне. Света молча чистила картошку, хотя ее никто не просил. Бим лежал у батареи, уже освоившийся, но все еще вскакивал от каждого резкого звука.
— Может, дед правда подписал? — вдруг сказала Света.
Анна вздрогнула.
— Свет.
— Я не говорю, что хотел. Может, ему подсунули. Может, он не понял.
Сергей посмотрел на дочь. Она говорила жестко, но губы у нее дрожали.
— Поэтому и надо доказать.
— А если не докажем?
Никто не ответил.
На следующий день Павел прислал сообщение: «Последнее предупреждение. Освободите дом до понедельника. Потом не обижайтесь».
Анна читала его несколько раз. Потом выключила телефон и положила экраном вниз. У нее было ощущение, что дом сжимается вокруг нее. Комнаты, где она знала каждую трещину, вдруг стали чужими. Отцовская куртка на крючке — уликой. Старые чашки — спорным имуществом. Даже занавески, которые она сама стирала весной, теперь будто могли сказать: «Ты здесь временно».
В субботу они поехали в больницу к Марии Бондаренко. Следователь разрешил Сергею передать ей щенка, но предупредил, что разговоры о деле — только в присутствии сотрудников. Мария лежала в травматологическом отделении, бледная, с желтоватым синяком на скуле. Когда Бим увидел ее, он заскулил так тонко, что соседка по палате отвернулась и вытерла глаза.
Мария прижала щенка к себе здоровой рукой. Он лизал ей подбородок, шею, бинт на запястье. Она смеялась и плакала одновременно, морщась от боли.
— Дурачок мой, — шептала она. — Нашел людей. Умница.
Сергей стоял у двери, неловко держа шапку. Анна рядом сжимала пакет с яблоками и печеньем.
— Спасибо вам, — сказала Мария, подняв глаза. Голос у нее был слабый. — Я думала, всё. Там темно было. Я слышала, как машина уехала. А он скребся, скулил. Я боялась, что его тоже…
Она не договорила. Пальцы ее крепче обняли щенка.
Анна шагнула ближе.
— Не надо. Вы живы. Это главное.
Мария посмотрела на нее внимательно, будто услышала в голосе что-то свое.
— Вы жена Сергея?
— Да.
— Он сказал следователю про флешку. Другой бы выбросил ошейник или оставил себе собаку и молчал. Вы не представляете, что он сделал.
Сергей смутился.
— Любой бы сделал…
