Анна закрыла глаза.
— Ешь, Свет.
— Я не маленькая.
Сергей отодвинул бумаги и сказал правду, насколько смог мягко. Про завещание. Про обвинения. Про неделю. Не сказал только про заявление о краже. Но Света поняла сама. Ее лицо вспыхнуло.
— Он совсем? Мам, ты же за дедушкой ухаживала! Он же тебя звал каждую ночь, когда ему плохо было!
— Света, тише.
— Нет, не тише! А он где был? Со своей Ириной? Они даже на день рождения деду торт просроченный привезли, я помню!
Анна резко села.
— Не говори так.
— Почему? Потому что родня?
Света бросила рюкзак у стены и ушла к себе. Дверь закрылась не хлопком, а тяжелым, обиженным стуком. Анна дернулась, будто хотела пойти следом, но не смогла подняться. Сидела, глядя в тарелку, где макароны остывали и слипались.
Следующие дни стали липкими и бесконечными. Сергей по утрам уходил на работу в лесничество, но мысли оставались дома. Он обходил участки, отмечал в блокноте поваленные деревья, проверял кормушки, разговаривал с водителем, который привез доски для ремонта сторожки, а сам все время видел перед глазами папку Павла.
Анна ходила к нотариусу, в архив, в банк, где у отца был старый счет. Возвращалась с серым лицом и прятала в сумку бумаги, будто они могли взорваться. В банке ей сказали, что сведения дадут только наследникам или по запросу. Нотариус, уставшая женщина с накрашенными губами, подтвердила: завещание есть, оформлено за месяц до смерти Виктора. Подпись похожа. Свидетелей при оформлении не было, потому что закон этого не требовал. Нотариус говорила ровно, не грубо, но Анна вышла от нее так, будто ее выставили на мороз без пальто.
— Он в тот месяц уже ручку держать не мог, — сказала она вечером Сергею. — У него пальцы не слушались. Я ему ложку помогала держать.
— Медкарта есть?
— В поликлинике. Но дадут ли?
— Через адвоката.
Адвокат нашелся по совету коллеги. Звали ее Татьяна Кравец. Она принимала в маленьком кабинете над магазином сантехники. На подоконнике у нее стоял засохший кактус, а на столе — стопки дел, перевязанные резинками. Она слушала долго, не перебивала, только делала пометки острым карандашом.
— Оспорить завещание можно, — сказала она. — Но это не быстро. Нужны медицинские документы, экспертиза подписи, свидетели состояния отца. И готовьтесь: брат будет давить.
— Он уже давит, — ответил Сергей.
Татьяна посмотрела на Анну.
— Самое важное — не отдавайте оригиналы документов никому. Не подписывайте никаких соглашений. Не вступайте в перепалки. Все разговоры по возможности фиксируйте. Не провоцируйте, но и не молчите.
Анна кивала, но Сергей видел, что она почти не слышит. Она смотрела на свои ладони. За несколько дней пальцы у нее стали шершавыми, с мелкими порезами: она то мыла окна, то перебирала вещи отца, то чистила до блеска плиту, будто порядок мог удержать дом от чужих рук.
Через три дня Павел пришел снова. На этот раз без юриста, но с Ириной. Сергей был на работе, Света — в школе. Анна открыла дверь, потому что думала, что это соседка принесла молоко.
— Мы вещи посмотрим, — сказал Павел, входя без приглашения.
— Какие вещи?
— Отцовские. Не твои.
Он прошел в комнату Виктора. Анна стояла в коридоре, чувствуя, как у нее немеют губы. Ирина открывала шкафы, заглядывала в коробки, морщилась от запаха старой одежды.
— Не трогай его рубашки, — сказала Анна.
— Господи, кому нужны эти тряпки, — бросила Ирина.
Она вытянула из нижнего ящика фотоальбом. Из него выпала фотография: маленькая Анна в шерстяной шапке сидит на санках, рядом Павел лет десяти держит веревку, а Виктор смеется, наклонившись к ним. Ирина наступила на угол снимка каблуком.
Анна нагнулась, подняла фотографию, разгладила пальцами.
— Уходите.
Павел даже не повернулся.
— Дом мой.
— Пока суд не решил — нет.
Павел замер. Медленно обернулся.
— Юристка научила?
