— Убирайся.
Мария сказала это так тихо, что в кухне было слышно, как в старом холодильнике щелкнуло реле и за стеной у соседей коротко взвизгнул ребенок. Она стояла босиком на холодном линолеуме, в растянутой серой кофте Андрея, которую надела утром машинально, потому что в доме все еще пахло им: мятной зубной пастой, древесной стружкой от его мастерской и чуть-чуть — бензином, въевшимся в рукава курток.
На пороге, согнувшись под тяжестью темного туристического рюкзака, стоял Павел Мороз. Высокий, заросший, с красными глазами и разбитой костяшкой на правой руке. Они с Андреем называли друг друга побратимами еще с детства — после того как в четырнадцать лет вместе вытащили из заброшенного карьера щенка и поклялись “быть братьями, даже если взрослые разойдутся по разным углам”. С тех пор так и повелось: Андрей был спокойнее, Павел резче, Андрей умел договариваться, Павел умел идти напролом. Мария никогда особенно не любила этого слова — побратим. В нем ей слышалось что-то мальчишеское, громкое, не про жизнь, в которой нужно платить ипотеку, записывать ребенка к врачу и стирать носки.
Теперь Андрей лежал на городском кладбище под свежей тяжелой землей, а Павел стоял у ее двери с его рюкзаком.
— Маша, — хрипло сказал он. — Я не мог раньше. Там… разбирательство, склад, вещи только сегодня отдали.
— Убирайся, — повторила она.
Пятилетняя Лиза выглянула из комнаты, прижимая к груди плюшевого зайца без одного глаза. После похорон она почти не разговаривала. Только ходила за Марией по квартире, как тень, и вздрагивала от каждого звонка телефона.
— Мама? — шепнула девочка.
Мария резко обернулась.
— В комнату.
Лиза исчезла, но дверь не закрыла — оставила щелку.
Павел переступил с ноги на ногу.
— Я знаю, ты не хочешь меня видеть.
Мария усмехнулась. Губы у нее треснули от постоянного плача, и усмешка вышла перекошенной.
— Знаешь? Хорошо, что ты хоть что-то знаешь.
Он опустил глаза.
— Я не был за рулем.
— Зато был рядом.
— Меня там не было, Маша.
Она шагнула к нему так быстро, что Павел отшатнулся и ударился плечом о косяк.
— Не было? — прошипела она. — А кто позвонил ему в тот вечер? Кто сказал: “Срочно приезжай, Андрюха, один разговор”? Кто вытянул его из дома, когда у Лизы была температура? Кто потом исчез на двое суток, пока я бегала по моргам, больницам и отделениям?
Павел сжал ремень рюкзака.
— Я не исчезал. Меня допрашивали. Телефон забрали.
— Не ври.
— Маша…
— Не смей говорить со мной так, будто ты мне родной.
Он будто осел. Рюкзак сполз с плеча, глухо ударился о пол в прихожей. От удара по квартире прокатился тяжелый звук, словно внутри лежал кирпич.
Мария посмотрела на эту вещь, как на живую. Черная ткань, потертые лямки, на боковом кармане — маленькое пятно засохшей глины. Андрей таскал этот рюкзак везде: в мастерскую, на рынок за деталями, на дачу к матери, в поездки с Лизой к озеру. Мария узнала желтый пластиковый карабин, который сама прицепила прошлым летом, чтобы он не терял ключи.
Горло сжало так, что она на мгновение перестала дышать.
— Забери, — сказала она.
— Это его вещи.
— Мне не нужны его вещи от тебя.
Павел наклонился, будто хотел поднять рюкзак, но замер.
— Там документы, телефон, кошелек. И еще… — Он сглотнул. — Маша, Андрей в последние недели что-то скрывал. Я думаю, это связано с мастерской и с Виктором.
При имени Виктора у Марии в животе холодно провалилось. Виктор Коваленко был старшим братом Андрея. Улыбчивый, аккуратный, всегда в дорогом пальто, всегда с правильными словами. На похоронах он держал Марию под локоть, говорил соседям, что “семью не оставит”, а вечером, когда гости разошлись, положил перед ней папку.
“Маша, не будем тянуть. Мастерская вся в долгах. Андрюха подписал обязательства. Квартира тоже под вопросом, потому что он выступал поручителем. Я пока могу договориться, но мне нужна доверенность”.
Она тогда сидела на кухне, не понимая половины слов. В ушах стучало одно: Андрея нет. Нет. Нет. А Виктор плавно двигал перед ней листы, показывал подписи и говорил: “Так будет лучше для Лизы”.
— Не произноси его имя, — сказала Мария Павлу.
— Почему?
