Жизнь без прикрасОна разлила чай, села напротив. Барсик спрыгнул с лежанки, пересёк горницу и устроился у ног гостя, как прежде, когда тот приезжал за Мариниными травами. Уткин посмотрел на кота и обхватил кружку обеими руками.
— Что нашла адвокат? — спросил он тихо.
— В деле была карточка скорой. В ней записан телефон, с которого ты тогда звонил.
Из кармана фартука Валентина Алексеевна вынула старую бумажку, разгладила и положила перед ним.
— Мой номер, — продолжила Валентина Алексеевна. — Есть договор, Борисом подписанный, квитанция за тот январь. Леонид Григорьевич помнит, как тебя трактором вытаскивал: по телевизору как раз новости начались. И твои деньги у него девять лет за иконой лежат. С такой ночи, говорит, денег не возьму.
Уткин не касался листка. Смотрел на цифры, написанные человеком, которого давно не было в живых. Потом поднял глаза и через открытую дверь поглядел в сени, на чёрный телефон у стены.
— Помню я этот аппарат. Никак пальцем в диск попасть не мог — соскальзывал, и диск уходил обратно. Три раза набирал три. Казалось, с ума сойду, пока дозвонюсь.
Он поставил кружку на стол.
— Рассказать вам, что тогда случилось? — спросил Дмитрий Иванович.
— Расскажи.
— Из-за девушки они повздорили. Оба пьяные, и Олег, и Никита. Олег толкнул его, а тот упал, виском о печь. Потом сын звонит мне, кричит: «Папа, он не дышит!» Как добрался туда, не помню. Захожу — Ромка на коленях возле Никиты, искусственное дыхание делает, руки в крови. А у стены Олег, белый весь, трясётся. Увёл я его в дом и велел: «Молчи. Что бы ни случилось, ни слова. Говорить буду я».
Он умолк. Валентина Алексеевна ждала продолжения.
— Марина ведь умирала, — заговорил он глухо. — Два месяца ей врачи отводили. Стою я в предбаннике, передо мной на полу мёртвый парень. И думаю: посадят Олега — она узнает. С этим и умрёт: сын в тюрьме, сын убийца. Последняя весть ей перед смертью. Понимаете, я не мог ей этого принести. Хотел, чтобы хоть умерла спокойно.
— А Роман?
— Роман… — Уткин провёл ладонью по бороде. — От него жена ушла, дочь в другом городе. Ни родни, ни своего дома. Работник он у меня был. Я тогда решил: пусть отсидит, а когда выйдет, я его не оставлю. Деньгами помогу, работу ему дам, куплю дом, чтобы было где жить. Так я себе это представлял. Правда, думал, что потом смогу ему помочь. Марина умерла, потом суд состоялся. А Олег начал пить, да так, что приходилось возить его по больницам. Привезу, а он сбежит. Не мог он с этим жить. И сам ко мне приходил, говорил: «Отец, давай пойдём и всё расскажем». Я ему не позволил. Сказал: «Теперь поздно. Ты не только меня погубишь, ты и сестру погубишь». А через три года он ночью сел пьяный на снегоход и выехал на озеро. Там возле ключей промоины. Все об этом знают, никто зимой в то место не ездит. Он тоже знал. И всё-таки поехал.
Последние слова дались ему со сломавшимся голосом. Долго он не мог продолжить.
— Бог забрал, — выговорил наконец Дмитрий Иванович. — За это забрал, думал я. Расплатился, значит, довольно. Только Роман-то оставался в тюрьме. Каждый год себе говорил: выйдет — помогу. А матери Никиты девять лет деньги шлю, ежемесячно, через банк. Имени не указываю. Она уверена, что какой-то фонд ей помогает. Думал, хватит этого.
— Не хватит, — негромко ответила Валентина Алексеевна.
— Знаю. — Он поднял на неё покрасневшие мокрые глаза. — Когда увидел его здесь, на лавке, с Лизкой, тогда и понял. Через поле мою внучку на себе нёс он. Не я. Я его девять лет за решёткой держал, а он мне ребёнка спас. Ведь мог оставить её, уйти, и никто ничего бы не узнал.
— Понимаю.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.