А началось все с грудной девочки по имени Маланка. Родители выбрали для нее это редкое старинное имя.
Молодая пара из соседней деревни. Крепкая, румяная девочка, третий ребенок в семье. И все с ней было хорошо ровно до того дня, когда она вдруг закашляла.
Кашель был странный, приступами, до посинения, до рвоты. И в конце каждого приступа Маланка делала вдох с тем самым свистом — петушиным криком, от которого у матери все обрывалось внутри. Александра знала этот кашель.
Это был коклюш — болезнь, которая благодаря вакцинации встречалась гораздо реже и потому казалась почти забытой. У взрослых она обычно превращалась в изматывающий недуг, способный тянуться много недель.
Для грудного младенца это смертельная опасность: очередной приступ может закончиться остановкой дыхания. Александра сделала все, что могла.
Она сидела над Маланкой ночами, отсасывала слизь, держала кислородную подушку, считала приступы, их становилось все больше, они шли все чаще, и каждый был как маленькая казнь. Девочка синела, закатывала глаза, замирала на страшную долгую секунду, когда казалось, все, не вдохнет. А потом с надрывным петушиным криком втягивала воздух, и Александра всякий раз выдыхала вместе с ней.
Она возила Маланку в районный центр, добивалась перевода в областную больницу, дежурила у телефона и спорила с равнодушными диспетчерами. Сделала все, что возможно в отдаленном поселении без реанимации, необходимой аппаратуры и второй пары рук. Но между соседней деревней и областной больницей было больше ста километров разбитой дороги, зимняя распутица и время, которого у младенца почти не оставалось.
Скорая пришла поздно и завязла недалеко от районного центра, в той самой глине, что потом будет держать и Александрину машину. Маланка умерла на четвертый день, ночью на руках у матери, в застрявшей скорой между двумя приступами. Просто не вдохнула после очередного, и все.
Только что был живой теплый комочек, и вот его не стало. А мать все качала его и качала, не веря, и звала по имени в темном салоне, где буксовали колеса, и матерился шофер. Александре потом рассказали, как это было.
Она не смогла дослушать. Хоронили Маланку всей деревней. Крохотный гроб, маленькая могила на краю кладбища, серое небо, черные деревья. Люди стояли тесно, но почти не разговаривали: рядом с таким горем любое утешение казалось пустым и запоздалым.
Мать не голосила, стояла молча, окаменев, и это было страшнее всякого крика. Александра стояла рядом и держала в кулаке до боли одну-единственную мысль, которая не давала ей дышать. Этого не должно было случиться.
Маланка получила все положенные по возрасту дозы. Александра сама делала ей прививки и после похорон не спала трое суток.
Смерть ребенка оставляет в душе врача незаживающий след. Но Александру мучила еще и одна неотвязная мысль, звучавшая все громче: почему болезнь протекала так тяжело? Все дети в ее округе получали положенные по возрасту дозы, и она следила за этим почти фанатично. У Маланки в карте тоже стояли все необходимые отметки.
Александра сама держала в руках карту девочки и вносила сведения в журнал: дата, флакон, партия, полученная по возрасту доза. И все же ребенок заболел коклюшем.
Да не просто болела, а так тяжело, будто защиты не было вовсе. Одиночный случай можно объяснить разными причинами: вакцина не дает стопроцентной гарантии, и тяжелое течение иногда возможно.
Александра попыталась убедить себя в этом и почти убедила. А потом закашлял Даня Левченко. Александра пришла к Левченко по вызову.
Наталья, мать мальчика, прибежала в амбулаторию сама не своя. Дом Левченко был небогатым, но чистым. Отец Дани подолгу работал далеко от семьи, и Наталья тянула двоих детей одна.
Худенький пятилетний Даня лежал на кровати и заходился тем самым кашлем, от которого у Александры уже холодело внутри. Приступ следовал за приступом — до синевы, до рвоты, с петушиным свистом в конце. Рядом, вцепившись в край кровати, стояла его старшая сестра Леся, девятилетняя девочка в застиранном платьице.
Она смотрела на брата такими глазами, что Александра отвела взгляд. Так дети смотрят, когда впервые понимают: взрослые могут не все.
— Он же получил все прививки, — повторяла Наталья, ломая руки.
— Вы же сами его прививали, Александра. Я помню, еще весной. Как же так? Почему он заболел?
Александра не нашлась, что ответить.
Она осмотрела Даню, назначила все, что могла назначить, объяснила Наталье, как держать ребенка при приступе, чтобы он не задохнулся. Велела при малейшем ухудшении бежать за ней в любой час. А про себя думала одно и то же, по кругу.
Даня получил положенные дозы, как и Маланка, но болел так тяжело, будто защита не сработала.
Уходя, она обернулась и увидела, как Леся забралась к брату на кровать, обняла его и что-то тихо рассказывает, отвлекая от кашля. Сердце Александры сжалось за этих детей, за всю их семью и за то, чего она пока не понимала, но уже чувствовала как надвигающуюся беду.
Вскоре заболели еще трое ребятишек из поселка, а затем дети из соседних деревень и дальних хуторов.
У всех в картах стояли прививки, и каждую запись Александра делала сама. Но дети кашляли тем самым петушиным кашлем, словно надежной защиты не было.
К декабрю Александра поняла, что имеет дело с настоящей вспышкой, ползущей от деревни к деревне. Отдельные случаи возможны и после вакцинации, но одинаково тяжелое течение у многих детей, получивших положенные дозы, выглядело ненормально. Тогда она впервые почувствовала холодный, тошнотворный страх перед выводом, который пока боялась сформулировать.
Многим детям вакцина не дала даже той защиты, которая обычно смягчает течение болезни. Значит, они могли не получить действующего препарата. Значит, во флаконах, из которых делала уколы Александра, могла быть не вакцина…
