Посёлок у нас был спокойный. Люди в основном семейные, многие уже с взрослыми детьми, кто-то жил постоянно, кто-то приезжал на выходные. Летом мы чаще общались: то кто-то звал на шашлыки, то помогали друг другу с забором, то обсуждали семена, ремонт, погоду и цены на стройматериалы. Я с годами стал ценить именно такие вещи — предсказуемость, тишину, крепкий забор, исправную крышу, знакомые лица за соседними калитками.
У меня была небольшая строительная фирма. Работу свою я знал давно, людей тоже, поэтому мог часть дел вести на расстоянии и чаще оставаться в посёлке. Городская суета в последние годы начала утомлять меня сильнее прежнего. Марина, наоборот, всегда тянулась к движению, к разговорам, к людям. Она была из тех женщин, которые умеют держать дом в порядке так, будто беспорядок в принципе не имеет права появиться. В молодости она успевала всё: детей, работу, хозяйство, бесконечные бытовые мелочи. Я порой удивлялся, сколько в ней энергии.
Она работала бухгалтером, потом, когда дети стали самостоятельнее, увлеклась собой. Сначала это были прогулки и зарядка, потом фитнес, диеты, какие-то занятия по дыханию, разговоры о правильном питании, йога и курсы, где людей учили слушать себя. Я относился к этому спокойно, даже с лёгкой усмешкой. Мне казалось: в нашем возрасте человек вправе заниматься тем, что помогает ему чувствовать себя живым. Марина стала внимательнее к внешности, к режиму, к еде. Пятничная баня с подругами тоже вошла в этот новый уклад: мол, полезно для здоровья, расслабляет после недели, да и женский разговор никто не отменял.
Сначала я не видел в этом ничего странного. Каждый имеет право на своё пространство. Но постепенно Марина будто стала отходить от меня на шаг, потом ещё на один. Она меньше рассказывала о мелочах, реже задерживалась рядом, чаще уходила в телефон или в свои мысли. Я списывал это на возраст, на усталость, на то, что после стольких лет брака люди иногда молчат не потому, что им нечего сказать, а потому, что всё вроде бы уже сказано. Но её пятничные возвращения начали менять этот привычный самообман.
Раньше она приходила из бани часов в десять, максимум в одиннадцать. Потом стала задерживаться. Сначала на час, потом на два. Она улыбалась и говорила, что женщины заболтались, что время пролетело незаметно. Я кивал. Но однажды она вернулась почти под утро, усталая, раскрасневшаяся и при этом довольная так, будто провела не обычный вечер в парной, а вернулась с тайного праздника, куда меня не приглашали.
От неё пахло веником, горячим деревом, шампунем, немного вином. Но под этим знакомым банным запахом проступало что-то чужое, неуловимое, будто на её одежде задержался след другого пространства, другой близости. Я не мог назвать это прямо, не мог доказать даже самому себе, но внутри появилось неприятное, липкое чувство. Оно не проходило. Наоборот, с каждой пятницей становилось тяжелее, словно невидимая трещина расползалась по стеклу, а я всё ещё делал вид, что стекло целое…
