Я помню, как две женщины говорили у моей кровати. Одну звали Светлана Ивановна. Вторую — Оля. Оля плакала и сказала: “Она же запись сделала”. А Светлана ответила: “Записи не будет. Камера тоже не увидит. Или ты хочешь сама отвечать за недостачу?” Потом Оля сказала: “А если мальчик очнётся?” Светлана засмеялась и сказала: “Он овощ. А Коваленко всё равно никто не поверит”.
Я не понимал тогда слов. Они всплыли позже. В реабилитации психолог просила меня записывать всё, что приходит кусками. Я записывал. У меня до сих пор есть тетрадь. И ещё одна вещь.
Перед переводом вы оставили в книге закладку с зайцем. Книга попала в мои вещи. Между страницами оказалась маленькая бумажка — копия листа из журнала. Наверное, вы вложили случайно или хотели переписать. Там есть ваша запись за ту ночь. Время. Палата. Ваша подпись. Я прилагаю скан. Оригинал у юриста.
Я не знаю, что у вас забрали из-за этой лжи. Но я хочу вернуть хотя бы правду».
Мария вцепилась пальцами в край письма. Бумага хрустнула.
Копия листа из журнала. Она вспомнила так ярко, что даже запахла та ночь: в палате Артёма она читала про серебряный ключик, а потом вспомнила, что журнал остался раскрытым на посту. Утром должна была быть проверка, и она иногда делала себе снимки страниц на телефон, чтобы сверить назначения. Но телефон тогда разрядился. Она могла вырвать черновой лист? Нет. Подождите.
У неё была привычка подкладывать под руку маленькие листки из испорченных ксерокопий, когда писала в журналах, чтобы не продавить страницы. В ту ночь копировальный аппарат зажевал лист, на нём отпечаталась часть страницы с её записью. Она положила этот лист в книгу, чтобы потом выбросить, и забыла.
Мелочь. Мусор. Семь лет пролежавший между сказками.
Мария подняла фотографию. На ней был молодой мужчина лет семнадцати-восемнадцати. Худой, высокий, с немного неровной улыбкой. В одной руке трость, другая лежит на плече женщины с мягким лицом. Глаза у него были те самые — тёмные, с длинными ресницами. На обороте: «Я научился стоять. Теперь хочу, чтобы вы тоже перестали падать».
Мария прижала фотографию к груди. Слёзы текли по лицу, но она не всхлипывала. Только плечи мелко дрожали, будто от холода.
На следующий день она пришла к Дмитрию без звонка. Он теперь снимал маленький кабинет в старом деловом здании с облупленной лестницей. Секретарь пыталась её остановить, но Мария так посмотрела, что та молча открыла дверь.
— Мария? — Дмитрий поднялся из-за стола. Волосы у него поседели на висках, но голос остался прежним. — Что случилось?
Она положила перед ним письмо, копию листа журнала, фотографию, закладку.
— Он жив.
Дмитрий не сразу понял.
— Кто?
— Артём.
Он сел обратно, медленно взял письмо. Читал долго. На середине снял очки, протёр, снова надел. Когда дошёл до фразы про «овощ», сжал челюсть так, что на скулах выступили желваки.
— Это серьёзно, — сказал он.
— Этого достаточно?
— Для начала — да. Для конца — нет. Но теперь у нас есть нитка. Надо связаться с его юристом, получить заверенные копии, показания, медицинские записи психолога, документы фонда. Плюс твои старые материалы. И Наталья Павловна.
Мария села напротив. У неё впервые за много лет не дрожали руки.
— Я хочу, чтобы они ответили.
Дмитрий посмотрел на неё внимательно.
— Это будет долго. И грязно. Они будут защищаться. Светлана наверняка не одна. Ольга может всё отрицать.
— Пусть.
— Павел может всплыть, если понадобятся свидетельства о последствиях.
Мария усмехнулась. Горько, но спокойно.
— Он и так всю жизнь хотел быть важным. Обрадуется.
Дмитрий не улыбнулся…
