— Тебе придётся снова всё переживать. Увольнение. слухи. развод. Продажу квартиры. Вопросы будут неприятные.
Мария провела пальцем по закладке с зайцем.
— Я семь лет это переживаю без вопросов. Теперь хотя бы будет зачем.
Работа началась не с громких разоблачений, а с писем, запросов, ожидания и тошнотворной бюрократии. Артёмов юрист связался с Дмитрием через защищённую почту, потом был видеозвонок. На экране появился Артём — уже взрослый, но Мария всё равно увидела мальчика на больничной койке. Он сидел в светлой комнате, рядом стояла чашка, на стене висела доска с расписанием занятий. Говорил он немного медленно, иногда подбирал слова, но смотрел прямо.
Мария не смогла сразу сказать ни слова.
— Здравствуйте, мама Маша, — сказал он и улыбнулся неловко, будто боялся, что имеет на это обращение слишком мало прав.
Она закрыла рот ладонью. Ком в горле стал таким большим, что больно было дышать.
— Артём, — наконец прошептала она. — Ты вырос.
— Я старался, — ответил он.
Они молчали. Дмитрий деликатно отвернулся к окну.
— Я думала, ты умер, — сказала Мария.
— Я тоже иногда думал, — тихо сказал Артём. — Но вы читали. Я сердился на вас.
— За что?
— Вы всё время говорили: “Не торопись”. А я хотел быстрее.
Мария засмеялась сквозь слёзы. Артём тоже улыбнулся, но глаза у него покраснели.
Потом говорили уже юристы. О документах, фонде, медицинских выписках, тетрадях психолога, переводах денег. Оказалось, родная мать Артёма перед смертью судилась с владельцем дома из-за незаконной перепланировки, из-за которой пожарная сигнализация не сработала. После её гибели был заключён мирный договор, компенсация поступила на счёт ребёнка под контролем опеки. Часть средств действительно ушла на лечение. Но значительные суммы переводились фонду за «дополнительную реабилитацию», которую Артём в тот период фактически не получал. В документах стояли подписи представителей больницы, фонда и опеки. Среди служебных бумаг была записка Светланы Ивановны, где Мария представлялась почти опасной фанатичкой, способной «самовольно распоряжаться препаратами ради ребёнка».
— Им нужен был козёл отпущения, — сказал Дмитрий после звонка. — Недостача препаратов могла быть не главной целью. Возможно, через списания закрывали деньги или левые закупки. А ты мешала, потому что была рядом с мальчиком каждый вечер и могла заметить перевод, документы, разговоры.
— Ольга боялась.
— Ольга, скорее всего, участвовала за должность или деньги. Или её держали чем-то.
Мария вспомнила Ольгины жалобы на кредиты, синюю папку, её слишком мягкое «я тут сама».
— Она знала, что меня ломают.
— Да.
Слово упало тяжело. Но Мария вдруг не почувствовала прежней беспомощности. Боль была, злость была, но под ними появилось другое — ровная твёрдая опора.
Первое официальное заявление они подали через неделю. Потом второе — о проверке фонда. Потом жалобу в медицинский надзор. Потом ходатайство о приобщении документов из дела Артёма. Ответы приходили медленно, с отписками, но Дмитрий не отступал. Артём записал подробное видеообращение. Его психолог дала заключение: воспоминания фрагментарны, но фиксировались с раннего периода восстановления, до того как Артём мог знать имена сотрудников из документов. Это не было чудесным «он всё слышал и запомнил идеально». Это были куски: интонации, имена, фразы, страх. Но вместе с копией журнала, финансовыми переводами и обрывом камеры они складывались в рисунок.
Наталья Павловна согласилась дать показания. Перед встречей с Дмитрием она позвонила Марии.
— Я обязана была тогда встать рядом с тобой, — сказала она.
Мария сидела на кухне коммуналки, перед ней остывал чай. Николай за соседним столом молча чистил картошку и делал вид, что не слушает.
— Да, — сказала Мария. — Обязаны.
На том конце послышался тихий вдох.
— Ты не простишь?
Мария посмотрела в окно. Во дворе мальчик в синей куртке пытался поднять с земли мокрый мяч, но тот выскальзывал. Мать терпеливо ждала рядом.
— Не знаю, — ответила Мария честно. — Но если скажете правду, мне станет легче.
Наталья Павловна сказала правду. Не всю сразу — сначала осторожно, потом, когда следователь показал ей копии финансовых документов, подробнее. Она подтвердила, что Светлана Ивановна давила на отделение, требовала ускорить перевод Артёма, распоряжалась ключами, имела доступ к журналам и камерам через знакомого техника. Рассказала о разговоре, где Светлана сказала: «Коваленко слишком много видит. Надо убрать её до проверки».
Техник тоже нашёлся. Уже работал в другом месте. На первом опросе мялся и повторял: «Не помню». На втором, когда ему показали платежи от фонда на карту его жены, стал бледным и попросил воды.
Ольгу вызвали последней.
Мария увидела её у здания суда спустя восемь месяцев после начала проверки. Ольга изменилась: располнела, волосы покрасила слишком чёрно, под глазами лежали тени. На ней было дорогое пальто, но пуговица у воротника болталась на нитке. Она стояла возле ступеней, курила и смотрела на Марию с ненавистью и страхом одновременно.
— Довольна?
