— Могли. Или нет. Надо проверять.
Но проверять было нечем. У Дмитрия были другие дела, у Марии — долги, смены, судебные письма от Павла. Весной квартиру всё-таки пришлось продать. Её часть ушла на погашение ипотеки, старые кредиты, адвоката и маленькую комнату в коммунальной квартире на другом конце города. Павел забрал свою долю и исчез из её жизни вместе с Леной, оставив после себя пустые гвозди на стене и чувство, будто Мария сама виновата, что была слишком уставшей, слишком верной чужим детям, слишком молчаливой о своей боли.
Комната была узкая, с одним окном во двор. На кухне сосед Николай жарил рыбу по вечерам, соседка Ирина вечно сушила бельё над плитой, в коридоре скрипела общая дверь шкафа. Первые месяцы Мария просыпалась ночью, не понимая, где она, и тянулась рукой к Павлу, которого уже не было. Потом перестала тянуться. Потом перестала ждать звонков.
Она нашла работу в маленьком хосписе при благотворительной организации. Там не спрашивали слишком много, потому что людей всегда не хватало. Руководитель, сухая женщина Анна Викторовна, внимательно прочитала её трудовую, посмотрела на неё поверх очков и спросила:
— Сможете работать с тяжёлыми?
— Смогу.
— Тут не героизм нужен. Тут каждый день мыть, кормить, слушать, терпеть родственников и не врать больным.
— Я умею.
Анна Викторовна кивнула.
— Тогда завтра выходите.
В хосписе Мария постепенно научилась снова дышать. Там никто не называл её святой. Никто не говорил «доигралась». Там старики ругались, плакали, просили селёдку, вспоминали первую любовь, прятали конфеты под подушкой. Мария меняла простыни, ставила уколы, держала за руку тех, кто боялся ночи. Иногда читала вслух. Не только сказки — письма, старые открытки, рецепты, молитвы без названий, заметки из блокнотов. Голос у неё стал ниже, спокойнее.
Но каждый год в конце осени она покупала маленькую детскую книжку и ставила на полку. Для Артёма. Не зная, жив он или нет, помнит ли он хоть что-то, проснулся ли, научился ли заново ходить, говорить, держать ложку. Иногда ей казалось, что это безумие. Иногда — что это единственная ниточка, которая связывает её прежнюю жизнь с той Марией, которая не предала мальчика, даже когда все сказали: «бесполезно».
Прошло семь лет.
Марии было сорок три, когда конверт появился в почтовом ящике.
День начался отвратительно. В хосписе ночью умерла Вера Никитична, которая неделю уговаривала Марию принести ей красную помаду, «потому что нельзя уходить к мужу ненакрашенной». Мария принесла, но Вера Никитична уже почти не открывала глаза. Утром Мария вытерла ей лицо, аккуратно накрасила губы, застегнула чистую ночную сорочку и вышла в коридор. Там прислонилась к стене, закрыла лицо ладонью и стояла так, пока санитарка не коснулась её плеча.
После смены она шла домой через мокрый двор. На лавке сидели подростки, смеялись над телефоном, у мусорных баков вороны рвали пакет. В подъезде лампочка мигала, как уставшее сердце. Мария поднялась на третий этаж, открыла ящик и увидела конверт.
Плотный, кремовый, с чужими марками, без обратного адреса, только её имя: «Марии Сергеевне Коваленко». Почерк был аккуратный, взрослый, чуть наклонённый вправо.
Она подумала сначала, что это ошибка. Потом увидела внутри тонкую твёрдость — будто фотография или карточка. Пальцы вдруг стали ватными. Она поднялась в комнату, не разуваясь села на кровать, положила конверт на колени. Минут пять просто смотрела.
За стеной Николай ругался с телевизором. На кухне звякнула кастрюля. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Мария вскрыла конверт кухонным ножом.
Внутри лежали письмо на нескольких листах, старая больничная фотография, сложенная копия какого-то документа и маленькая закладка из картона — потёртая, с нарисованным карандашом зайцем. Такую закладку она когда-то вкладывала в книгу «Сказки на ночь», чтобы не искать место.
Она развернула первый лист.
«Мама Маша, если вы читаете это письмо, значит, я наконец нашёл вас».
Мария оцепенела.
Глаза бегали по строчке, но разум отказывался идти дальше. «Мама Маша». Никто никогда так её не называл. В груди будто открылась старая рана, о которой она научилась не думать. Она положила письмо на покрывало, встала, сделала два шага к окну и обратно. Потом снова села. Руки дрожали так, что бумага зашуршала.
Она читала медленно, иногда останавливаясь, потому что буквы расплывались.
«Я не знаю, помните ли вы меня. Меня звали Артём Мельник. В больнице я лежал в седьмой палате у окна. Мне потом рассказали, что у меня были трубки, аппараты и что я почти не должен был выжить. Я не помню пожара. Не помню маму в тот день. Но я помню ваш голос.
Врачи говорили, что я был в коме и ничего не понимал. Наверное, они правы не совсем. Сначала это были просто звуки. Как вода за стеной. Потом отдельные слова. “Не торопись”. “Мы подождём”. “Жил-был мальчик, который забыл дорогу домой”. Я не мог открыть глаза, не мог пошевелиться, но иногда мне казалось, что если вы перестанете читать, я провалюсь туда, откуда уже не выберусь.
Меня забрала семья, которая живёт далеко. Я не буду писать название места, потому что пока идут юридические дела. Они хорошие люди. Они учили меня заново сидеть, ходить, держать ложку, читать. Когда я смог говорить, я называл вас мамой Машей. Приёмная мама не обижалась. Она сказала: значит, у тебя две мамы — одна родила, другая звала обратно.
Я долго искал вас. Мне говорили, что вы уволились. Потом я нашёл старые документы. И понял, что ваше увольнение связано со мной».
Мария остановилась. В комнате стало тесно. Она потянулась к стакану на тумбочке, но он был пустой. В горле пересохло.
Дальше почерк становился чуть резче, будто человек писал, сдерживая злость.
«В моём деле есть странности. Мама, которая меня усыновила, недавно показала мне копии. Оказалось, после смерти моей родной мамы на моё имя была оформлена компенсация за комнату, где мы жили, и ещё деньги от страховки. Я не знаю всех деталей, этим занимается юрист. Часть денег должна была пойти на моё лечение. Но почти всё прошло через фонд, которым управляла родственница женщины из вашей больницы. В документах есть подпись, что вы якобы получили препараты для меня в ночь перед моим переводом и нарушили порядок учёта. Ещё есть служебная записка, где написано, что вы “эмоционально нестабильны” и “слишком привязаны к ребёнку”.
Но я помню другое…
