— В частный реабилитационный центр. По квоте через фонд. Странно быстро оформили. Я тогда удивилась.
— Он был безнадёжный.
— Да, — тихо сказала Наталья Павловна. — А потом вдруг нашлись деньги.
— Какие деньги?
— Не знаю. Светлана сказала: «Не твоё дело. Радуйся, что ребёнка забирают».
Мария села на край кровати. Простыня была холодной.
— Наталья Павловна, в ту ночь запись в журнале была. Я писала.
— Я верю.
— Кто мог стереть?
— Журнал бумажный. Любой, у кого был доступ. Но Маша… там ещё камеры. Мне потом показалось странным: запись обрывалась на несколько минут перед твоим входом. Виктор Андреевич сказал, сбой.
— Почему вы мне не сказали?
— Потому что ты и так была на краю. А доказать я ничего не могла.
После разговора Мария долго сидела в темноте. На столе остывал чай. За стеной соседский ребёнок учил стихотворение и сбивался на одной и той же строке. Мария вдруг вспомнила фразу Ольги: «Акты по списанию». Синяя папка у груди. Закрытая плечом дверь. Ещё вспомнила, как Артём, неподвижный, лежал в палате, а у его кровати однажды стояла Светлана Ивановна и говорила кому-то по телефону: «Пока он здесь, ничего не подпишут. Надо ускорить».
Тогда Мария подумала, что речь о переводе.
Теперь эти слова зазвучали иначе.
Она начала собирать всё, что могла. Старые сообщения с коллегами. Фотографии расписаний, которые делала на телефон, чтобы не забыть смены. Скриншоты, где Ольга просила её поменяться ночами. Голосовые от Натальи Павловны, записанные уже позже, где та осторожно подтверждала обрыв камер. Дмитрий, адвокат, выслушал её в маленьком кафе у суда, где на столах были липкие клеёнки и чай пах дешёвым лимоном.
— Мария, — сказал он, — подозрения — не доказательства.
— Я понимаю.
— Можно написать заявление о клевете, о фальсификации документов, но без конкретики будет отказ.
— А если найти Артёма?
Дмитрий посмотрел на неё внимательно.
— Зачем?
— Он был причиной. Я чувствую.
— Чувства в суд не приложишь.
Мария сжала чашку обеими руками.
— Тогда помогите узнать, где он.
Дмитрий вздохнул.
— Сведения о ребёнке под защитой. Вы ему не родственник и уже не сотрудник. Официально вам не дадут.
— А неофициально?
— Не буду обещать лишнего. Попробую через запросы по фондам, открытые данные. Но если его усыновили или вывезли за границу, след может оборваться.
«За границу» прозвучало как дверь, закрывшаяся навсегда.
След оборвался почти сразу. В реабилитационном центре, куда перевели Артёма, по телефону отвечали сухо: «Таких данных не предоставляем». Через знакомую санитарку Мария узнала только, что мальчик пробыл там около года, потом его забрала приёмная семья. Какая — неизвестно. Документы оформлялись через органы опеки и благотворительный фонд. Название фонда Марии ни о чём не говорило, но когда Дмитрий проверил его, нахмурился.
— Фонд закрыт два года назад. Учредитель — родственница Светланы Ивановны.
— Вы серьёзно?
— По документам всё чисто. Формально помогали детям. Но закрылись быстро.
Мария положила ладонь на грудь. Сердце билось слишком часто.
— Значит, деньги на Артёма могли идти через них?
