Снова пауза. В этой паузе было что-то тяжёлое, давно спрятанное.
— Я не один.
Мария не сразу поняла. Или поняла сразу, но тело отказалось принимать.
— Кто у нас дома?
— Давай вечером поговорим.
Она засмеялась. Сухо, коротко, без звука почти. От этого смеха заболело в груди.
— Кто у нас дома, Павел?
— Лена, — сказал он наконец. — Ты её знаешь. Из бухгалтерии. Это не так, как ты думаешь.
Мимо прошла женщина с ребёнком, ребёнок нес пакет с апельсинами и смотрел на Марию круглыми глазами. Мария отвернулась к забору.
— А как я думаю?
— Не начинай. У меня тоже нервы. Ты сама ушла из нашей жизни в свою больницу.
Телефон стал скользким от её ладони. Она нажала отбой и ещё долго держала его у уха, будто разговор продолжался, будто сейчас он скажет, что это ошибка, глупая, злая, нелепая. Но экран погас.
В тот день Мария не поехала домой. Она села на лавку у остановки, поставила коробку рядом и смотрела, как автобусы поднимают серые брызги. В коробке на самом верху лежала книжка — «Сказки на ночь». Уголки страниц были загнуты, на обложке карандашом было написано детским почерком: «Артёмке, чтобы проснулся».
Почерк был её.
Артёма привезли в отделение в конце осени. Мальчику было десять, хотя из-за худобы и неподвижности он казался младше. Его нашли после пожара в старом доме на окраине, где снимала комнату его мать. Мать погибла от отравления дымом ещё до приезда скорой. Отец в документах не значился. Родственников не нашли, только какая-то дальняя тётка однажды пришла, постояла у двери палаты, покосилась на трубки и аппарат, спросила у врача: «А жильё после сестры кому?» — и больше не появлялась.
Артём лежал в седьмой палате у окна. Лицо у него было бледное, ресницы длинные, тёмные, губы трескались от сухости, волосы пахли больничным шампунем. Первые недели врачи говорили осторожно: тяжёлая гипоксия, глубокое нарушение сознания, прогноз сомнительный. Потом всё короче: «Состояние без динамики». Потом совсем сухо: «Надежды мало».
Мария слышала такие слова много раз. Она умела не плакать при родственниках, умела ставить катетер в вену, которая прячется, умела улыбаться ребёнку с онкологией так, чтобы улыбка не выглядела жалостью. Но с Артёмом у неё что-то сорвалось.
Может, потому что никто не приходил. Ни мама с мокрыми от слёз рукавами, ни отец, который ругается с врачами от бессилия, ни бабушка с домашними котлетами. Никто не поправлял ему одеяло, не приносил носки, не шептал на ухо глупости, за которые держатся живые.
Вечером, когда смена заканчивалась, Мария переодевалась, подписывала журналы, а потом возвращалась в седьмую палату. Садилась на стул у кровати, доставала книжку и читала.
Сначала ей было неловко. В палате гудел аппарат, капала инфузия, за стеклом медленно темнело. Мальчик не двигался. Только иногда ресницы дрожали от потока воздуха, и Марии казалось, что он слышит.
— Жил-был старик со старухой, — читала она тихо, — и была у них курочка…
Потом сказки кончились, она принесла другие. Потом стала рассказывать сама. Про кота, который думал, что он сторожевой пёс. Про девочку, которая боялась темноты, пока не узнала, что темнота тоже боится одиночества. Про мальчика, который уснул так крепко, что все решили: он забыл дорогу домой. А он просто собирал силы, чтобы вернуться.
— Ты только не торопись, — говорила Мария, закрывая книгу. — Мы подождём.
Иногда в палату заглядывала Ольга.
— Ты с ним как с живым, — говорила она то с насмешкой, то с усталостью. — Маш, ну правда, домой бы шла. Муж у тебя есть вообще-то.
— Есть, — отвечала Мария.
— Вот и береги. Мужики не любят, когда их на больных детей меняют.
Мария тогда отмахивалась. Она думала: Ольга просто одинокая, злая на всех. Разведена, сын живёт у бывшего мужа, денег вечно не хватает. То просит занять до зарплаты, то жалуется на кредиты, то шепчется в коридоре со Светланой Ивановной. Мария жалела её, подменяла, когда у Ольги «внезапно болела спина», приносила суп в банке, когда та лежала с температурой.
Теперь, сидя на остановке с коробкой в руках, Мария вдруг вспомнила, как две недели назад Ольга выскочила из процедурной, прижимая к груди синюю папку. Увидев Марию, резко закрыла дверь плечом.
— Что там? — спросила Мария.
— Да ничего. Акты по списанию. Светлана достала уже.
И ещё вспомнила: в ту ночь, когда пропали препараты, Ольга настояла, чтобы Мария пошла в шестую палату одна.
— У тебя рука лёгкая, — сказала она. — А я в приёмник сбегаю.
Мария тогда даже благодарна была, что Ольга доверяет ей детей.
В квартиру она вернулась только вечером. Дождь закончился, подъезд пах кошачьим кормом, старой краской и жареным луком. На третьем этаже соседка Татьяна выглянула из двери.
— Машенька, ты?
