А Павел с утра с какой-то дамой выходил. Я думала, родственница.
Мария кивнула, не поднимая глаз.
Ключ вошёл в замок туго. В прихожей стояли чужие сапоги. На тумбочке лежала женская заколка с жемчужинами. Из кухни доносился голос Павла:
— Я говорил, она сегодня поздно.
Лена сидела за их столом в Мариной домашней кофте. Тонкая, ухоженная, с маникюром цвета спелой вишни. Увидев Марию, вскочила.
— Я сейчас уйду.
Мария посмотрела на кофту. Эту кофту ей подарила мама за полгода до смерти. Мягкую, серую, с вытянутыми рукавами.
— Сними, — сказала Мария.
— Что?
— Кофту сними.
Лена покраснела, беспомощно глянула на Павла. Павел встал, раздражённо отодвинул стул.
— Маш, не устраивай сцену.
— Сними мою кофту.
Голос у Марии был такой ровный, что самой стало страшно. Лена торопливо ушла в комнату, вернулась в своей блузке, положила кофту на спинку стула и выскочила в прихожую. Дверь хлопнула.
Павел остался стоять посреди кухни.
— Ты довольна? — спросил он.
Мария сняла пуховик. Руки дрожали, молния никак не поддавалась.
— Когда это началось?
— Не сейчас.
— Когда?
— Полгода назад.
Она села. Ноги перестали держать.
Полгода назад Артём уже лежал в седьмой палате. Полгода назад Мария каждый вечер читала ему про мальчика, который ищет дорогу домой, а дома её муж, оказывается, открывал дверь другой женщине.
— Почему не сказал?
Павел провёл рукой по волосам.
— Потому что ты бы не услышала. Ты вообще перестала слышать. Я приходил — тебя нет. Я говорил — ты устала. Я хотел ребёнка, нормальную семью, а ты носилась с чужим мальчиком, который, прости господи, может никогда не проснуться.
Мария подняла голову. В ушах зашумело.
— Не смей.
— Что «не смей»? Это правда. Ты из него себе ребёнка придумала. Потому что своего у нас нет.
Это было точное место, куда бить нельзя.
После двух неудачных беременностей Мария не плакала при Павле. Не хотела давить на него своей болью. Она стирала детские распашонки, которые успела купить, складывала их в коробку и убирала на антресоль. Павел тогда сказал: «Значит, не судьба». И она решила, что ему тоже больно, только он иначе переживает.
Теперь она поняла: он просто ушёл в сторону.
— Уходи, — сказала она.
— Квартира на нас обоих, — напомнил он.
— Уходи сегодня. Потом будем делить что хочешь.
Павел усмехнулся.
— Ты сейчас в положении, когда тебе лучше не командовать. С работы вылетела, репутация под вопросом. Я ещё могу сказать, что ты давно странная стала. Ночами неизвестно где, лекарства какие-то…
Она встала так резко, что стул упал.
— Вон.
Павел посмотрел на неё, и впервые за много лет в его взгляде мелькнуло не раздражение, а осторожность. Он взял куртку, телефон, ключи. Уже у двери сказал:
— Подумай. Без меня ты не вывезешь.
Когда дверь закрылась, Мария подняла стул, поставила чайник, но не включила. Потом сняла с батареи серую кофту, прижала к лицу и впервые за день заплакала — беззвучно, широко открытым ртом, потому что если дать голосу выйти, она боялась уже не остановиться.
Проверка тянулась почти месяц. Мария писала объяснительные, ходила на разговоры, приносила копии своих смен, искала свидетелей. Ольга говорила, что ничего не помнит. Светлана Ивановна смотрела сквозь неё. Виктор Андреевич сообщил, что больница «не заинтересована раздувать», если Мария уволится по собственному.
— Так всем будет легче, — сказал он, устало потирая переносицу.
— Кому всем?
