До этого молчавшая в углу Людмила Андреевна наконец заговорила. Голос пожилой женщины заметно дрожал:
— Я однажды уже была свидетелем похожего. Лет пятьдесят назад умер мой дед, и его десятилетний внук тоже не отходил от гроба. Накануне похорон нам показалось, будто покойный пошевелил губами. Позднее мальчик уверял, что дед что-то прошептал ему. А на следующий день, когда гроб уже несли, ребёнок остановил взрослых и передал послание для бабушки.
Все повернулись к рассказчице. В комнате установилась такая тишина, что слышно было потрескивание свечей.
— В послании говорилось о месте, где дед спрятал семейные сбережения на тяжёлые времена, — продолжила она. — Об этом тайнике не мог знать никто, кроме него.
Её история только усилила смятение. Марта по-прежнему лежала, положив голову на грудь отца, а его рука оставалась у неё на спине. В этой картине одновременно было что-то нежное и пугающее. Нескольким гостям стало дурно от напряжения, и они вышли на воздух.
Никто не решался назвать рассказ Людмилы Андреевны доказательством, но после него даже самые рассудительные люди перестали говорить громко. Взрослые невольно прислушивались, надеясь различить вздох или шорох, и одновременно боялись услышать хоть что-нибудь. Каждая минута молчания лишь сильнее подчёркивала необъяснимое положение руки, всё так же обнимавшей ребёнка.
Сосед Виктор Павлович больше не мог бездействовать. Он позвонил врачу из соседнего городка и, путаясь от волнения, попытался объяснить, что случилось. Примерно через сорок минут ночную тишину нарушил гул старого внедорожника. Доктор Левченко вошёл в дом с медицинским чемоданчиком. На его уставшем лице сначала читалось недовольство из-за необычного ночного вызова, но при виде гроба и лежавшей в нём девочки сонливость исчезла.
За долгие годы практики он принимал роды, лечил тяжёлых пациентов и не раз констатировал смерть. Однако подобной сцены ему видеть не доводилось. Сохраняя внешнее спокойствие, врач подошёл ближе и постарался осмотреть Алексея, не потревожив Марту. Он проверил пульс на шее — ничего. Поднял веки, направил свет маленького фонарика: расширенные зрачки не отреагировали. Затем приложил стетоскоп к груди, но сердечных тонов не услышал.
— При обычном осмотре я не обнаруживаю явных признаков жизни, — произнёс доктор негромко. — Пульс и дыхание не определяются, зрачки не реагируют. Но мне необходимо проверить состояние тела внимательнее.
Уверенности в его тоне не было. Врач осторожно взял Алексея за руку, намереваясь оценить окоченение, и нахмурился. Спустя столько часов мышцы должны были стать гораздо жёстче, однако рука сохраняла странную податливость. Левченко коснулся лба: кожа была холодной, но не настолько, насколько он ожидал. Несоответствие температуры тела и состояния мышц заставило его усомниться в первоначальном выводе и продолжить проверку…
