— Почти.
Позже, когда гости уже сидели за столом, Григорий Матвеевич поднялся. Все сразу притихли. Он не любил длинных речей, и Дарина знала: если дед говорит тост, значит, слова будут немногими, но важными.
— Я не мастер красивых поздравлений, — начал он. — Скажу просто. Дарина у нас много прошла. Больше, чем должна была. Но не сломалась. Вырастила сына, построила дом, сохранила сердце живым. Андрей, если ты рядом с ней — будь рядом честно. Не обещай лишнего. Делай то, что обещал. Этого достаточно.
Андрей встал.
— Постараюсь быть достойным.
— Стараться мало, — буркнул дед. — Надо быть.
Гости засмеялись, Андрей тоже. Дарина смотрела на них и чувствовала, что внутри у неё что-то окончательно отпускает. Не исчезает память, нет. Но прошлое перестаёт стоять между ней и будущим.
В тот вечер Даня подошёл к Андрею сам.
— Можно я буду называть тебя папой? — спросил он внезапно, без подготовки, как дети задают самые важные вопросы.
Дарина замерла.
Андрей присел перед ним, чтобы смотреть в глаза.
— Только если ты сам хочешь. Не потому, что кто-то ждёт.
Даня подумал, серьёзно наморщив лоб.
— Я хочу. У меня раньше не было нормального папы. А ты нормальный.
У Андрея дрогнули губы.
— Тогда можно.
Дарина отвернулась к окну, чтобы никто не увидел слёз. Но Григорий Матвеевич, конечно, увидел. Подошёл, тихо сказал:
— От ветра?
Она рассмеялась сквозь слёзы.
— От него.
Жизнь в новом браке оказалась не сказкой, а чем-то гораздо лучше — обычной, тёплой, настоящей.
Андрей не стал мгновенно идеальным мужем из чужих мечтаний. Иногда он забывал купить хлеб. Иногда слишком долго рассказывал исторические подробности там, где от него ждали простой ответ. Иногда спорил с Даней из-за уроков так увлечённо, что Дарине приходилось напоминать обоим: математика не должна превращаться в философский диспут.
Но рядом с ним было спокойно.
Он уважал её работу, её одиночество, её прошлое. Никогда не спрашивал больше, чем она готова была сказать. Когда Дарина вдруг мрачнела без видимой причины, не обижался и не требовал объяснений. Просто ставил перед ней чашку чая, садился рядом и молчал. Со временем она начала рассказывать больше: о роддоме, о деньгах, о суде, о травле, о переезде, о том, как долго боялась доверять.
Андрей слушал.
Однажды она сказала:
— Я иногда думаю, что стала слишком жёсткой.
— Ты стала осторожной, — ответил он. — Это не одно и то же.
— А если осторожность мешает жить?
— Значит, её надо иногда отпускать. Но не отдавать кому попало.
Эти слова остались с ней.
Даня рос. Из мальчика с карманами, полными каштанов, он постепенно превращался в высокого, прямого подростка. У него были широкие плечи, ясный взгляд и удивительная внутренняя собранность. Чем старше он становился, тем чаще окружающие говорили:
— В прадеда пошёл.
Дарина и сама это видела. В манере стоять, в упрямстве, в обострённом чувстве справедливости. Даня мог горячо спорить с учителем, если считал, что кого-то обидели. Мог отдать свои карманные деньги однокласснику, который потерял проездной, а потом неделю делать вид, что ему «вообще ничего не надо». Мог закрыться в комнате, если был ранен, и выйти только тогда, когда сам справится.
Григорий Матвеевич гордился им открыто, хотя прятал это за ворчанием.
— Парень крепкий, — говорил он, наблюдая, как Даня таскает дрова во дворе. — Только голову надо держать холодной.
— Ему четырнадцать, дед.
— Вот именно. Самый опасный возраст. Силы уже много, ума ещё догоняет.
Даня слышал это и возмущался:
