После десяти лет разлуки я ехал к сыну, но продавщица цветов попросила меня задержаться на сорок минут

— Кто подписывал тогда, кто жив и готов подписаться сейчас — подходите. Кто не готов, того суд не принуждает.

Целую минуту никто не шевелился. Потом с третьей скамьи поднялся немолодой мужчина в старой куртке, с красным обветренным лицом. Подойдя, он мял шапку.

— Не помните меня, Вадим Леонидович? Даня Кондратюк. Это я сказал, будто видел цыгана. Дядька приказал.

Он подписал первым. Ручка дрожала в его руке, подпись вышла кривой. За ним подошла плакавшая старуха, ещё одна, мужчина с палочкой. Потом люди стали подходить один за другим.

К вечеру набралось сорок семь подписей. Некоторые поставили дети умерших: сказали, что подписываются за родителей. Краснолицый грузный старик так и не подошёл. Я его не осуждаю. Судить себя каждому приходится самому.

На обратном пути Аркадий снова долго молчал. Уже возле города произнёс, не отрываясь от дороги:

— Ну ты даёшь, дед.

Дед. Судьёй он меня не назвал.

Письмо на Медуничную, в дом номер 11, я привёз сам. Василий Фёдорович прочитал у калитки, передал Галине. Она тоже прочитала и передала лист Григорию. Прочитав, он сложил его вчетверо и убрал в нагрудный карман формы, ближе к сердцу — туда, где пожарные хранят то, что нельзя потерять.

В мае Даня приехал туда сам. Василий Фёдорович сперва не пустил его дальше калитки. Затем вышла Галина и впустила.

До этого, ещё осенью, настало первое воскресенье после дня рождения. У калитки меня встретил Дмитрий с толстым конвертом; углы у него потёрлись. «Отцу» — его почерком. Девять лет назад я вернул этот конверт нераспечатанным.

— Выбросить хотел, — сказал сын. — Марина не дала. Говорит, пусть полежит, когда-нибудь он откроет.

Я раскрыл его у самой калитки. Пальцы не слушались; фотография выскользнула в лужу, Кирилл бросился поднимать.

Роддом. Крошечный красный Кирилл в больничной пелёнке, бледная и счастливая Марина. Дмитрий держит сына так, словно боится уронить. На другом снимке — коридор с пластмассовыми стульями. Седой цыган задремал сидя. На его плече спит Наташа: в пальто, вязаной шапке, с сумкой на коленях.

Они приехали в первый же день и уснули, ожидая, когда разрешат зайти к Марине. В тот же день у меня одно за другим прошли три заседания. С обратной стороны рукой Дмитрия было написано: «Папа, здесь не хватает только тебя». Теперь этот снимок лежит у меня под обложкой паспорта.

С фотографиями я долго сидел в машине. Сын не торопил, курил возле калитки, хотя, по его словам, бросил пять лет назад. Кирилл устроился на пассажирском сиденье и показывал:

— Тут я. Это мама, это папа. Бабушка. Дед Василий. — Он ткнул в пустой стул возле Наташи. — Здесь тебя нет, дедушка, потому что ты не пришёл. А теперь пришёл.

Вернувшись вечером домой, я достал из прозрачного больничного пакета Наташин телефон и подключил зарядку. Включился он не сразу. Последней сохранилась аудиозапись, сделанная в четверг, за три недели до её смерти.

Кирилл играл «Осенний сон». В середине сбился, помолчал. И тихий голос жены:

— Кирилл, не огорчайся: дедушка, когда начинал, тоже всякий раз сбивался.

Музыка началась заново. Эта запись звучала для меня всю ночь, до самого утра.

Прошёл год. Мой приговор исполняется по средам и воскресеньям. Кирилл учит меня вальсу и спуску не даёт.

— Дедушка, опять маме на ногу наступил! Сначала!

Однажды велел нам с Василием танцевать вдвоём. Василий оказался первым, кто наступил партнёру на ногу: партнёром был я. От Галининого смеха сбежались соседи.

По четвергам я хожу на хор — так мы теперь это называем. Сижу на диване с вытертым пледом, слушаю Кириллово сольфеджио. Иногда он просит рассказать старое дело. Хочет быть судьёй; я не отговариваю.

Только одно я ему сказал: труднее всего разбирать дело у себя дома. В зале есть мантия, кресло, кодекс, за которым можно укрыться. Дома остаёшься ты сам.

Та струна, о которой говорил Василий, с того вечера звучит во мне тише. Зато, кажется, чисто.

Я часто возвращаюсь мыслями к сорока минутам у дороги. Не схвати меня Галина за рукав, я вошёл бы ровно в три. За столом сидели бы люди, которых я когда-то вычеркнул одной фразой. Я знаю себя: развернулся бы и ушёл. Молча, с прямой спиной. А мальчик в запотевших очках остался бы у окна и больше не написал мне.

Беда не ждала меня на той улице, и людей, которые меня подстерегали бы, там не было. Я сам вёз её туда. Сорок минут понадобились не для моего спасения: мне надо было увидеть со стороны людей, уносящих под дождём торт.

Теперь каждое воскресенье я сворачиваю с Берестяного шоссе. Галина стоит под тополем с корзиной. Летом продаёт пионы, осенью астры, зимой еловые ветки. Я беру букет для Марины.

— Добрый день, Галина!

И смотрю ей в глаза до конца ответа.

В первое такое воскресенье я заглушил мотор и по старой памяти спросил:

— Сколько ждать?

Она рассмеялась, собрала астры с рябиной и протянула мне: