Переводчицу обвиняют в обмане, а судья смеётся над её словами о знании десяти языков

Карим встала, не скрывая, как сильно её тронул ответ.

— Как вам это удалось? Здесь нужны годы богословского образования.

— Меня учила семья Аль-Хаким, — мягко объяснила Оксана на родном языке. — Отец был имамом. Он говорил, что арабский учит видеть вселенную: у слова есть корень, своя история, связи с другими словами. Этот язык дышит поэзией.

Бондарь больше не сидел, откинувшись назад. Теперь он подался к столу. Насмешка ушла с лица; появившееся выражение можно было принять за невольное уважение.

Испытания продолжались одно за другим. Максим Руденко предложил классическую литературу со сложной символикой; Оксана должна была не только перевести отрывок, но и объяснить его смысл. Во французском проверяли кулинарные и винные термины, с которыми уверенно обращаются разве что повара и сомелье. Итальянский оказался связан с оперой и музыкой, португальский, включая бразильский вариант, — с запутанными региональными идиомами. В японском нужно было разобраться с несколькими системами письма, в корейском — с непростыми уровнями формальности. Каждый новый текст был рассчитан не на обычный разговор, а на то, чтобы остановить её там, где одной беглости оказалось бы мало.

В каждом ответе Оксана давала больше, чем требовало задание. К техническим знаниям добавлялись личные истории учёбы; за ними чувствовались глубокое понимание и искренняя любовь к языку. Разбирая предложенный Руденко классический отрывок, она передала его меланхоличную душу, раскрыла исторический и эмоциональный смысл так, как мог лишь человек, погружённый в культуру, из которой вырос текст.

— Я училась этому у Соколовых, — пояснила Оксана. — Господин Соколов преподавал литературу. Пока его жена варила борщ, он читал мне классиков. В двенадцать лет я слушала эти истории и плакала. Он говорил: «Если за словами ты не чувствуешь страдания, значит, мастеров ты ещё не читаешь».

Для проверки французского профессор положила перед Оксаной текст о винах. В нём были собраны названия сортов винограда, винодельческих регионов и определения, настолько специальные, что ими можно было запутать даже опытного переводчика. Оксана спокойно разобрала все термины, назвала каждый упомянутый сорт и регион, а затем объяснила залу культурный смысл слов, для которых в родном языке не существует точных соответствий: за ними стояла целая традиция вина.

— Господин Мартен работал сомелье, — сказала она с улыбкой, полной воспоминаний. — Он давал мне вдыхать винные ароматы, пока занимался своим делом. Для него французский язык вина был жидкой поэзией. В каждом слове — земля, солнце, время. Он учил чувствовать этот язык, а не переводить.

Оставался иврит. Олег Зайцев, владевший им наряду с испанским и родным языком, поднялся сам: решающий удар он сохранял для последнего испытания.

— Госпожа Савчук, здесь задача особенно трудная, — произнёс профессор; улыбались только его губы. — Перед вами древний трактат об этике и справедливости. В нём непросто разобраться даже исследователям, посвятившим себя этой теме.

Он передал документ. По мере чтения лицо Оксаны менялось: она узнавала текст, а не пыталась преодолеть трудность.

— Профессор Зайцев, — медленно сказала она, — мне знаком этот текст.

— Вот как? — Он самодовольно усмехнулся. — Не думаю, что вы могли работать с древними еврейскими философскими рукописями.

— Речь не о рукописи. — Оксана подняла глаза, и в её взгляде опасно блеснуло. — Я узнаю собственный перевод.

В зале смолкло всё. Казалось, даже вентиляция перестала работать.

— Что вы сказали? — Зайцев моргнул.

— Шесть лет назад я переводила через интернет под псевдонимом. Мне было семнадцать. — Оксана указала на документ. — Клиент заказал этот трактат: с древнего иврита на наш современный язык. Заплатил хорошо, но потребовал полной анонимности. Три недели я разбирала каждое слово, каждое понятие. Это была одна из первых моих профессиональных работ. — Повернувшись к профессору, она заговорила твёрже: — А четыре года назад вы выпустили статью «Новые интерпретации древнееврейских этических текстов». Я её читала. Мой перевод вошёл туда дословно, только моего имени там нет.

Возмущение взорвалось гулом. Зайцев побледнел.

— Нелепость… Вы меня обвиняете… — Он запинался. — Чем вы можете это подтвердить?

— Рабочий архив сохранился целиком, — спокойно ответила Оксана. — Черновики, заметки к переводу, письма заказчика. Всё на моём компьютере, который прокуратура держит как вещественное доказательство.

— Ваша честь, прошу немедленно открыть защите доступ к файлам! — Ирина вскочила. — Если слова Оксаны подтвердятся, мы получим доказательство её квалификации и одновременно обнаружим академический плагиат.

— Ваша честь, нас уводят в сторону! — Лисовский напоминал загнанного зверя. — Это не относится к обвинению.