— Нам нужно уезжать, — прошептал Тарас.
Грач тихо зарычал. Теперь ему не требовался оглушительный рёв. Сама ложбина была заполнена доказательствами: разорванные когтями волокна, кровь человека, медведя и волков, следы ботинок и шин, брошенное снаряжение, забытый рюкзак, а также возвращение преступников на место, где они рассчитывали всё подчистить.
Они медленно отступали. Мне хотелось встать и произнести нечто окончательное о дружбе, алчности и справедливости. В историях для таких минут всегда находятся безупречные слова. В жизни боль редко оставляет для них место. Грудь горела, голос почти исчез, и важной оставалась лишь одна просьба.
— Не втягивайте его.
Вадим непонимающе уставился на меня.
— Медведя. Какую бы ложь вы ни придумали, оставьте его в стороне.
Впервые за ночь на лице Вадима мелькнул стыд. Он продержался одно мгновение. Подобные люди часто принимают стыд за опасность и стараются убежать от обоих.
Вадим потянул Тараса вниз. Под их ногами ломались ветки. Захлопнулись двери, двигатель взревел раньше, чем колёса нашли твёрдую почву. Фары беспорядочно заметались между деревьями, нырнули к дороге и исчезли. Шум постепенно растворился в лесу.
Грач ещё долго смотрел вслед машине. Только когда последние вибрации стихли, он повернулся ко мне. Повязка держалась, дыхание стало ровнее. Моё по-прежнему сбивалось.
— Тебе пора уходить.
Медведь медленно моргнул, но не двинулся.
— Скоро придут люди.
Человеческая помощь означала фонари, рации, крики и перепуганные руки возле оружия. Я мог объяснить многое, но не был уверен, что успею защитить Грача от первого испуганного решения. Тёмный силуэт рядом с раненым инспектором сначала воспримут как угрозу и только потом попытаются понять.
Грач, прихрамывая, приблизился. Я протянул руку, и он опустил голову. Пальцы погрузились в густую жёсткую шерсть на шее. Колючки цеплялись за кожу. От медведя шло тепло, он пах дождём, кровью, елью и тем глубоким звериным запахом, который никогда не сможет принадлежать закрытому помещению.
Под шерстью пальцы нашли старый рубец. Ту неровную полосу, возле которой умирающий медвежонок когда-то позволял причинять себе новую боль, потому что только через неё проходила дорога к выздоровлению.
— Ты вернулся, — сказал я. — Не знаю, что именно ты запомнил и почему остался. Но ты вернулся.
Его дыхание шевельнуло мой разорванный рукав.
Далеко внизу послышался другой двигатель, затем второй. Эти машины ехали быстрее, их моторы звучали выше. Иногда сквозь шум прорывались голоса и треск раций. На этот раз к нам действительно приближалась помощь.
Грач услышал её раньше меня. Он поднял голову, и всё его тело изменилось. Не от паники — зверь готовился снова стать невидимым. Граница между нами существовала всегда, даже когда малыш помещался под моей курткой. Любить дикое существо можно лишь до тех пор, пока не требуешь от него эту границу переступить.
— Иди, — тихо произнёс я.
Несколько долгих секунд медведь смотрел на меня, а затем повернулся к деревьям. Хромота ещё оставалась заметной, но стала слабее. Он двигался с тяжёлой бесшумной уверенностью зверя, возвращавшегося в единственный мир, где мог сохранить себя.
У края ложбины Грач остановился возле густой ели. Внизу уже мерцали приглушённые сигнальные огни, цветными отблесками скользя по стволам. Медведь один раз оглянулся — не как домашний питомец, не обещая новой встречи, а просто отмечая другое живое существо перед расставанием…
