Машина остановилась ниже ложбины. Несколько секунд двигатель продолжал работать, а фары неподвижно светили между соснами. Их лучи выхватывали разорванную верёвку, взрытую землю, кровь на хвое и маленькую красную лампочку возле моего колена. Грач стоял впереди, чуть приподняв перебинтованную заднюю лапу.
Открылась одна дверь. Почти сразу хлопнула вторая.
— Может, всё уже закончилось, — сказал Тарас возле дороги.
На холодном воздухе его голос легко поднялся по склону. Сейчас он звучал тише и моложе, чем голос мужчины, помогавшего привязывать меня к дереву.
— Просто забери рюкзак, — ответил Вадим. — Нельзя было оставлять здесь вещи.
Значит, они вернулись не из-за раскаяния и не для того, чтобы меня освободить. Когда первая паника прошла, кто-то из них вспомнил: брошенное снаряжение способно привести следствие прямо к их рукам.
Луч фонаря качнулся между деревьями. Сначала остановился на обрывках верёвки, затем на глубоких следах в земле и повреждённой коре. После этого белый свет нашёл моё лицо и застыл.
— Николай? — неуверенно позвал Тарас.
Я не ответил. Во рту снова пересохло, но причиной был не один страх. Все силы уходили на Грача. Я пытался удержать огромного дикого зверя единственной оставшейся между нами связью — знакомым голосом.
Вадим подошёл сзади, выхватил у Тараса фонарь и направил прямо мне в глаза.
— Как ты освободился?
Грач сделал шаг вперёд.
Из горла Вадима вырвался звук, который так и не стал словом.
На одно мгновение узкая полоса света объединила всех четверых: двоих мужчин, бросивших друга умирать, человека, который не должен был оставаться в живых, и бурого медведя с белой повязкой на лапе. Вадим всегда вёл себя так, будто знание закрытых троп делает его хозяином леса. Он знал, где проходят звери, в какие места редко добираются патрули и как быстро природа скрывает следы преступления. Теперь эта уверенность разрушалась прямо у меня на глазах.
Тарас попятился, налетел спиной на молодое деревце и едва удержался на ногах. Вадим не бежал ещё половину секунды. Гордыня заставила его задержаться дольше, чем позволял здравый смысл.
— Николай, — начал он тем тоном, каким разговаривал со мной много лет назад. — Послушай.
— Нет.
Ответ прозвучал слабо, но Грач повернул голову. Он вряд ли понимал само слово, зато узнавал голос, напряжение и просьбу о сдержанности. Я поднял дрожащую ладонь.
— Останься на месте, — прошептал я.
Медведь подчинился. Возможно, из всего сделанного за эту ночь именно неподвижность перед людьми, причинившими мне боль, потребовала от него наибольшего усилия.
Тарас заплакал. Не громко и не от раскаяния. Он издавал короткие сдавленные звуки, не сводя глаз с медведя, верёвки и той версии самого себя, которую ложбина наконец заставила увидеть. Вадим схватил его за рукав.
— Ты не знаешь, что произошло на самом деле, — произнёс он.
— Я знаю достаточно.
— Ты пошёл за нами, сорвался и упал. Мы нашли тебя уже здесь. Больше ничего не было.
Даже полузамёрзший и избитый, я без труда услышал, как на ходу строится ложный протокол. За годы службы мне приходилось читать подобные объяснения. Виновные всегда пытаются подобрать слова так, чтобы между их руками и совершённым поступком возникло хотя бы грамматическое расстояние.
Я посмотрел на красную лампочку возле колена.
— Аварийный сигнал уже передан. У диспетчеров есть мои координаты.
Я не мог знать наверняка, успела ли система принять сообщение. Но Вадим не знал о моих сомнениях. Его взгляд опустился к маяку, и лицо лишилось последних красок…
