Я застыл, не убирая ладони от его лапы.
На три удара сердца исчезли все воспоминания и придуманные человеком связи. Остались только раненый дикий медведь и ослабевший мужчина, находившийся достаточно близко, чтобы ощущать жар его раскрытой пасти. Грач мог убить меня прежде, чем боль успела бы предупредить об опасности.
Затем губы опустились, зубы скрылись. Он отвернулся к деревьям. Напряжение никуда не ушло, но медведь позволил мне не убирать руку с раны.
— Предупреждение принято, — прошептал я. — Я тебя понял.
Салфетку пришлось прижать осторожнее. Очищающий раствор заставил всю заднюю часть его тела дёрнуться, а меня отбросило на бедро. Пока я хриплым, не похожим на свой голосом извинялся, из груди Грача шло непрерывное рычание. После этого он оставался неподвижен, хотя под пальцами каждая мышца была напряжена. Я закрыл рану марлей, плотно обернул лапу, чтобы замедлить кровь, и закрепил конец повязки руками, которые снова начали неметь от холода.
Белая полоска на огромной тёмной лапе выглядела нелепо. Грач обнюхал её, потом проверил мой разорванный рукав, опухшее запястье и глубокие борозды от каната. Он недовольно фыркнул, словно оказанная ему помощь только напомнила, что собственные травмы я оставил без внимания.
— Я выживу, — сказал я.
Произнеся это вслух, я почувствовал меньше уверенности, чем прежде.
Мы остались возле сосны, пока темнота заполняла лес. Я прислонился спиной к стволу, который недавно удерживал меня. Грач лежал так близко, что от его тела шло тепло. Он не отдыхал в человеческом понимании. Уши продолжали поворачиваться, нос проверял каждый поток воздуха, плечи оставались напряжёнными. Но медведь не уходил.
Потребовалось много времени, чтобы дыхание перестало дрожать. Профессиональная привычка заставила оценить травмы: рана головы, сильно ушибленные или треснувшие рёбра, содранные запястья, ноги, в которых онемение сменялось огненной болью. Еды почти не было, далеко уйти я не мог. Единственной разумной надеждой оставался мигающий маяк.
Взгляд упал на разорванные куски верёвки. Эти узлы вязали руки, знакомые мне с детства. Я помнил, как в двенадцать лет Вадим держал ими удочку, как показывал моему младшему брату правильный заброс, как стоял за Тарасом на похоронах его матери, сжимая ему плечи.
Предательство странно действует на тело. Страх приходит быстро и обжигает. За ним появляется гнев. А горе не спешит. Оно ждёт, пока опасность освободит для него хоть немного места.
Маяк продолжал беззвучно мигать в хвое. Грач внезапно поднял голову. Уши развернулись вниз по склону, в сторону старой лесной дороги. В его груди родился настолько тихий звук, что я сначала почувствовал вибрацию земли и лишь потом услышал его.
Вскоре до меня донёсся шум двигателя. Машина карабкалась по дороге, шины скрежетали по камням и глубоким колеям. Спасатели не могли добраться так быстро. Автомобиль находился слишком низко и ускорялся короткими знакомыми рывками.
Грач с болезненным ворчанием поднялся и вновь закрыл меня собой. Между нижними стволами скользнул свет фар, поднялся по склону и разрезал темноту впереди…
