Марьяна прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Назар был не пустой оболочкой под аппаратом. Он слышал, чувствовал и из глубины собственного безмолвия пытался выбраться обратно. Радость, которая вспыхнула в ней, оказалась почти болезненной. Но сразу за ней пришел страх: если он начал возвращаться, значит, те, кто желал ему исчезновения, станут опаснее.
Теперь каждое ее действие обрело двойной смысл. Для персонала она оставалась слишком усердной медсестрой, которая почему-то привязалась к безнадежному пациенту. Для Назара — единственным человеком, способным заметить его попытки выбраться наружу. Она приходила к нему с обычными процедурами и говорила тихо, будто продолжала простой уход: рассказывала, какая за окном погода, что в коридоре снова перегорела лампа, как в столовой спорили из-за пустяка. На ее голос учащался пульс, веки иногда вздрагивали, пальцы напрягались под простыней.
Марьяна снимала эти мгновения короткими фрагментами. Потом пересматривала записи в пустой раздевалке, останавливая видео на дрогнувшем веке, на движении пальца, на скачке показателей. Она боялась обмануть себя надеждой, но повторяемость была слишком явной. Назар отвечал.
Дарина и Остап тем временем стали появляться чаще. Их визиты не приносили тепла. Они задерживались возле кабинетов, требовали заключений о необратимости состояния, говорили об управлении активами и необходимости срочных решений. В их спешке не было отчаяния — только нетерпение людей, которым мешает последний неподписанный документ.
Поздним вечером Марьяна взяла Назара за руку, как делала уже десятки раз, и ощутила не слабый толчок, а крепкое сжатие. Пальцы сомкнулись на ее ладони с явным усилием. Она наклонилась почти вплотную. «Ты здесь?» — выдохнула она. Глаза оставались закрытыми, лицо неподвижным, но рука снова ответила. Назар пытался говорить с ней единственным способом, который ему оставался.
Наутро Марьяна решилась показать запись главному врачу, доктору Арсену Павлюку. Она вошла к нему с дрожащим телефоном в руке и последней надеждой на профессиональную честность. Врач посмотрел видео без интереса. Не попросил повторить тест, не вызвал невролога, не назначил дополнительное обследование. «Рефлекторная активность, — произнес он сухо. — Не подменяйте уход фантазиями. Родственникам такие надежды только вредят».
Она вышла из кабинета с чувством, будто перед ней захлопнули дверь. Отказ был не просто равнодушным — он прозвучал так быстро, словно ответ приготовили заранее. В коридоре Марьяна столкнулась с Остапом. Он задержал на ней взгляд ровно на мгновение, но этого хватило. В его лице не было удивления. Было предупреждение.
Ночью Марьяна, как обычно, вошла в палату Назара и сразу почувствовала неладное. На панели одного аппарата мигал тревожный сигнал. Кабели, контролировавшие снабжение мозга кислородом, были отсоединены. Она бросилась к кровати, подключила провода, проверила дыхание, пульс, реакцию монитора. Несколько минут растянулись до невозможности. Когда показатели наконец выровнялись, у нее задрожали колени. Теперь сомнений не осталось: кто-то пытался остановить Назара до того, как он откроет глаза…
