В гостиной повисла пауза. Затем Степан Миронович ответил медленно, будто уже не раз всё подсчитывал:
— Если продавать без спешки, сумма будет приличная. Центр, хорошая планировка. Плюс мебель от бабушки — там есть вещи, которые ценители заберут отдельно. Хватит и долги закрыть, и дело удержать.
— Вот и решение, — с облегчением сказала Вера Семёновна. — Не понимаю, почему мы вообще мучаемся. Семья должна помогать семье.
Марьяна ждала голоса Богдана. Сейчас он возмутится. Скажет, что квартира принадлежит ей. Что нельзя решать такое за человека. Что это память о её родителях. Она почти физически ждала этих слов, цеплялась за них заранее, как за последнюю доску над пропастью.
— Она не согласится, — наконец произнёс Богдан.
Не «так нельзя». Не «это её». Не «оставьте Марьяну в покое». Он сказал это как человек, который заметил препятствие на дороге.
— Квартира всё, что у неё осталось от семьи. Она там выросла. Для неё это важно.
— Согласие — дело наживное, — отрезал Степан Миронович. — После свадьбы ты будешь мужем. Семейные решения примешь ты. А если начнёт упрямиться, напомнишь, кто её растил, кормил и одевал все эти годы.
— Верно, — поддержала Вера Семёновна. — Мы вложили в неё жизнь. Дали образование, приличный дом, воспитание. Теперь настало время ей отблагодарить нас. Это справедливо.
— Справедливо, — повторил Богдан, но в его голосе Марьяна услышала не уверенность, а осторожное сомнение. — Только если она заупрямится? Ты же знаешь, она может молчать и стоять на своём.
Степан Миронович коротко рассмеялся. Смех ударил по Марьяне неприятнее слов.
— Тогда перестанешь быть мягким. В доме должен быть хозяин. Куда она денется? Работа у неё скромная, родни нет, подруг — раз-два. Пригрозишь разводом — сразу испугается.
— А если нет? — спросил Богдан тише.
— Значит, придётся поставить её на место. Иногда женщине нужно один раз показать границу, чтобы дальше она не спорила. Не до крови, не дурак же ты. Но так, чтобы поняла, кто принимает решения.
Марьяна вцепилась пальцами в подоконник. Воздуха стало мало. Внутри что-то оборвалось, и вместе с этим обрывом рухнули годы благодарности, терпения, попыток оправдать чужую холодность заботой. Люди, которых она называла семьёй, говорили о ней как о вещи, о вложении, которое наконец должно принести выгоду. А Богдан, человек, с которым она собиралась связать жизнь, спрашивал не «как защитить её», а «что делать, если она не подчинится».
— Мама, ты как считаешь? — спросил он.
— Считаю, что мы её слишком баловали, — ответила Вера Семёновна. — Разрешили работать, подругам доверяли, свободы дали больше, чем нужно. Надо было раньше объяснить: если тебя приняли в дом, у тебя перед этим домом особый долг.
— Ничего, — сказал Степан Миронович. — После свадьбы всё встанет как положено. Богдан женится, квартира уйдёт на дело, Марьяна займётся домом. Детей родит. Женщине это и нужно.
— И работу пусть оставляет сразу, — добавила Вера Семёновна. — Что это за жена, которая по ночам в больнице пропадает? Пусть лучше мне помогает. В доме дел всегда хватает.
Марьяна больше не могла слушать. Она отступила от окна так осторожно, будто любое шуршание могло выдать её присутствие. Ноги стали ватными, но она заставила себя дойти до калитки. Ключ несколько раз не попадал в замок. Наконец створка открылась, и она вышла на улицу, словно выбралась из горящего дома, где ещё недавно пыталась согреться…
