Где-то в коридоре зазвонил телефон. Дежурная медсестра быстро сняла трубку, и обычный больничный шум снова заполнил паузу. Марьяна взглянула на часы и вздрогнула.
— Я опаздываю. Удачи вам на новом месте.
— Спасибо. И вам удачи. В том, что вас ждёт.
Она уже дошла до дверей, но обернулась. Остап стоял у ординаторской и смотрел не любопытно, не навязчиво, а так, будто заметил её тревогу и не стал делать вид, что её нет. От этого взгляда Марьяне стало неловко и спокойно одновременно.
На улице успело стемнеть. Фонари бросали на асфальт жёлтые круги, в которых мелькали прохожие. Марьяна шла к остановке и всё ещё думала о коротком разговоре. Как давно с ней никто не говорил просто так — без подтекста, без воспитательных намёков, без невидимой расписки в том, что она кому-то должна.
Телефон снова зазвонил. Богдан.
— Ты где? — в его голосе уже слышалось раздражение. — Мы ждём тебя почти полчаса.
— Извини. Задержалась. Уже еду.
— Давай быстрее. У нас тут важное.
Он отключился первым. Марьяна села в подошедший автобус и прижалась лбом к стеклу. В сумке лежал конверт с документами, которые она собиралась показать семье Коваленко: предварительные бумаги о переводе в больницу другого города, заявление на увольнение, контакты агентства, где ей обещали помочь с жильём. Ещё утром ей казалось, что это разумный компромисс. Она хотела предложить Богдану начать семейную жизнь отдельно: в новом месте, без постоянного присутствия его родителей, без привычных указаний и семейных советов. Может быть, там они сумели бы стать настоящими супругами, а не продолжением чужого плана.
Но после разговора с Яриной эта мысль рассыпалась. Дело было не в доме, не в расстоянии и не в Вере Семёновне, которая слишком громко мечтала о будущих внуках. Дело было в том, что Марьяна не любила Богдана. И другой город не мог превратить долг в любовь.
Дом Коваленко стоял в тихом, ухоженном районе за высоким забором. Красный кирпич, ровный газон, подстриженные кусты, освещённые окна — всё говорило о достатке и уверенности. Марьяне этот дом с детства казался правильным, солидным, почти безопасным. Но по-настоящему своим он так и не стал. В нём было место для неё, но не было пространства, где она могла бы быть собой.
Она остановилась у калитки. В гостиной горел свет, за шторами двигались силуэты. Наверное, все уже собрались и ждут её, чтобы обсуждать меню, гостей, рассадку, очередные детали праздника, который должен был стать самым счастливым днём её жизни. Вместо этого Марьяна чувствовала, будто идёт на вынесение приговора.
Ключи лежали в кармане. Ей давно дали их, подчёркивая: «ты почти родная». Но в последний миг она не открыла дверь. Подойдя к окну гостиной, Марьяна хотела лишь понять, в каком настроении хозяева, выбрать минуту для разговора о переезде. Створка была приоткрыта, и голоса доносились так отчётливо, будто люди внутри говорили специально для неё.
Первым она услышала Степана Мироновича. Его голос был жёстким, деловым, таким, каким он обычно заключал сделки и отдавал распоряжения, не терпящие возражений.
— Богдан, ты вообще понимаешь, насколько всё серьёзно? Если до конца месяца не найдём крупную сумму, фирму заберут за долги. Всё, что я строил столько лет, уйдёт чужим людям…
Марьяна застыла у стены. Холод кирпича прошёл через тонкую ткань куртки, но дрожь возникла не от ветра. О каких долгах он говорил? Насколько она знала, компания Степана Мироновича держалась крепко: он часто хвалился новыми заказами, говорил о расширении, уверенно рассуждал о будущем.
— Может, взять ещё один заём? — неуверенно произнёс Богдан. — Или продать что-то?
— Где ты был, когда я объяснял? — устало и зло усмехнулся отец. — Нам уже отказали. Всё, что можно было заложить, заложено. Машины, дом, даже украшения твоей матери давно не дома.
Вера Семёновна заговорила неожиданно спокойно, почти буднично:
— А квартира Марьяны? Сколько за неё можно получить?
Марьяна не сразу поняла смысл фразы. Секунду ей казалось, что речь идёт о чём-то другом, о чужой квартире, о чьей-то случайной собственности. Потом до неё дошло: говорят о той самой квартире, оставшейся от родителей. О единственном месте, где ещё хранилось её детство, мамины книги, старый шкаф, запах пыли и сухих трав в бабушкином комоде…
