Карим растерялся.
— Почему ты так решил?
— У вас часы дорогие.
Мария, сидевшая у окна с коробкой карандашей, увидела, как Карим снял часы и положил в карман.
— Это просто вещь.
— Мама говорила, что вещи не любят людей, — сказал Артём.
Карим долго молчал.
— Твоя мама была права.
В другой день Артём уронил тарелку в столовой. Она разбилась с громким звоном, мальчик побледнел и замер, ожидая крика. Карим, стоявший рядом, присел и стал собирать крупные осколки.
— Не трогайте руками, — сказала Мария. — Порежетесь.
Он всё равно порезался. Кровь выступила на пальце. Артём смотрел на неё, не двигаясь.
— Я нечаянно, — прошептал мальчик.
— Я тоже, — сказал Карим, показывая порез. — Видишь? Бывает.
Артём вдруг протянул ему салфетку.
Это было маленькое движение, почти незаметное. Но Мария, наблюдая со стороны, почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Не простило. Просто перестало быть камнем.
С ней самой было труднее. Карим звонил каждый вечер, но она часто не брала трубку. Когда брала, они говорили коротко: о документах, о расписании встреч, о состоянии Артёма. О себе — почти никогда.
Однажды он приехал к Ольгиному дому, где Мария теперь спала на раскладном диване между шкафом и детским столом. Не поднялся, только написал: “Я внизу. Можно на пять минут?”
Она вышла в старой куртке. На улице пахло мокрыми листьями. Карим стоял у машины, держа в руках бумажный пакет.
— Это твои книги. Лида нашла ещё коробку.
— Спасибо.
Он протянул пакет. Их пальцы не соприкоснулись.
— Я продал часы, — вдруг сказал он.
Мария не поняла.
— Зачем?
— Перевёл деньги на счёт детского дома. Не от твоего имени. От фонда. И открыл отдельный счёт для Артёма, но Анна Викторовна сказала, что распоряжаться им можно будет только законно, после решения опеки.
— Она правильно сказала.
— Да.
Они молчали.
— Маша, — его голос стал ниже, — я не прошу вернуться. Я не имею права. Я хочу сказать, что той ночью я сделал то, чему нет оправдания. Даже если бы ты ошибалась. Даже если бы переводила деньги куда-то ещё. Я должен был говорить, слушать, разбираться. А я унизил тебя.
Она смотрела на окна Ольгиной квартиры. В одном мелькнула детская тень.
— Ты сделал больше, чем унизил.
— Знаю.
— Я боялась тебя, Карим.
Он закрыл глаза.
— Этого я себе не прощу.
— Это не тебе решать, что прощать.
— Да.
Он не спорил. И именно это неожиданно было важнее любых красивых слов.
Результат анализа пришёл через двадцать три дня. Мария знала дату, потому что считала их, как считают дни болезни. Конверт вскрывали в кабинете юриста при Анне Викторовне, представителе опеки, Кариме и Марии. Формулировка была сухой, официальной, без человеческого дрожания: вероятность биологического отцовства превышает установленный порог.
Карим сел. Просто сел на ближайший стул, будто ноги перестали держать.
Мария смотрела на лист и чувствовала не радость, а огромную усталость. Правда оказалась не вспышкой света, а тяжёлой дверью, которую теперь надо было открывать всем телом.
Сабина и Виктор пытались выкрутиться. Сначала говорили, что анализ пятилетней давности был “неполным”. Потом — что Анна сама отказалась от контакта. Потом Виктор заявил, что действовал по просьбе Сабины, а Сабина сказала, что всего лишь хотела “оградить сына от шантажа”. Но у Лиды хватило мужества дать письменные показания. Камера детского дома подтвердила визит Виктора с конвертом. Юристы нашли в архиве лаборатории старый результат анализа, оплаченный Дорошем: отец не исключается, вероятность высокая. Документ был получен, но не передан Кариму.
Последствия пришли не сразу, но пришли. Виктор лишился должности, против него началась проверка из-за подделанных служебных поручений и попытки давления на учреждение. Сабина осталась в своём доме, но Карим перестал передавать ей управление семейными активами и почти не разговаривал с ней. Это было не киношное наказание, не громкая расплата на глазах у толпы, но для женщины, привыкшей управлять людьми одним взглядом, потерять власть над сыном оказалось страшнее суда.
Самым трудным было сказать Артёму.
Это сделали не в один день. Сначала психолог встречался с ним отдельно. Потом Карим приходил чаще, но без напора. Они вместе чинили старую полку в мастерской, собирали конструктор, однажды Артём разрешил ему посмотреть свою красную машинку.
— Мама сказала, папа подарил, — сказал он, крутя колёсико. — Но я его не помню.
Карим долго смотрел на машинку. Потом тихо ответил:
— Я подарил.
Артём замер.
Мария, сидевшая у двери, почувствовала, как у неё похолодели руки.
— Вы?
