Она мне больше не была нужна. Я поправила причёску, разгладила платье. Я войду туда не для того, чтобы устроить сцену ревности, как обычная женщина, а чтобы преподать ему урок о цене предательства.
Я шагнула вперёд и с силой пнула деревянную дверь. Резкий оглушительный звук разрушил интимную атмосферу внутри. Шум заставил парочку прелюбодеев подпрыгнуть.
Кристина издала сдавленный крик и поспешно оттолкнула Алексея, неловко поправляя воротник расстёгнутой рубашки. Алексей, в свою очередь, побледнел, как полотно. Его глаза широко раскрылись, уставившись на дверь, словно он увидел призрака.
Я стояла в дверном проёме. Моя тень длинной полосой легла на старый кафельный пол. Мой взгляд был ледяным.
Я окинула взглядом этих двоих, дрожащих, как крысы в канализации, пойманные в свете прожектора. «Виктория!» — голос Алексея дрожал. Он заикался, не в силах вымолвить ни слова.
«Что? Что ты здесь делаешь?» Я не ответила сразу. Я спокойно вошла. Стук моих каблуков по плитке был ровным и твёрдым, как молоток судьи, готового вынести приговор.
Я подошла прямо к пластиковому столу. Я отодвинула стул напротив них и села, закинув ногу на ногу с той же элегантностью и уверенностью, как если бы я была в зале заседаний. «Очень удивлён?» Я заставила себя улыбнуться, и эта улыбка, как я знала, была страшнее плача.
«Разве сегодня не наша десятая годовщина? Я пришла вспомнить былое, и что же я нахожу? Занимательнейший спектакль». Кристина уже узнала меня. Её лицо было мертвенно-бледным, без капли крови.
Она быстро опустила голову, сцепив руки, и робко спряталась за Алексея. «Виктория Сергеевна, простите».
«Замолчи».
Я говорила почти шёпотом, но так властно, что она сразу умолкла. «Я не давала тебе разрешения говорить». Я повернулась к Алексею, человеку, которому этим утром с любовью завязывала галстук.
Теперь, видя его растрёпанным и обильно потеющим от страха, я испытывала лишь глубокое презрение к его трусости. «Что ты там говорил минуту назад?» Я наклонила голову, делая вид, что думаю. «Старая мегера, материалистка, сухарь, которая понимает только деньги», — так ты сказал, Алексей?
«Последние десять лет эта старая женщина содержала всю твою семью, от еды и жилья до твоей фальшивой чести. Ты говоришь, тебя тошнит от моих денег, но ты исправно принимаешь их каждый месяц. Машина, на которой ты ездишь, костюмы, которые ты носишь, даже нижнее бельё на тебе, есть ли хоть что-то, что не было куплено на мои тошнотворные деньги?»
Алексей, после первоначального испуга, казалось, немного пришёл в себя. Пробудилось уязвлённое самолюбие того, кто считает себя интеллектуалом. Он вскочил, поправил одежду, пытаясь вернуть свой обычный вид достоинства.
«Не думай, что раз у тебя есть деньги, ты можешь прийти сюда и читать мне нотации», — прорычал Алексей. Его лицо побагровело. «Ты шпионила за мной? Наняла кого-то следить?»
«Я так и знал. Жить с тобой, как в тюрьме. Ты никогда не уважаешь мою личную жизнь».
Я расхохоталась. Горький смех эхом разнёсся по пустой комнате. «Личная жизнь? Ты называешь интрижку со студенткой и использование денег жены на содержание любовницы личной жизнью? Алексей, ты доктор наук, ты преподаватель университета, а твоя логика хуже, чем у трёхлетнего ребёнка. Мне не нужно за тобой шпионить. У небес есть глаза, мой дорогой».
«Я пришла сюда, чтобы сделать тебе сюрприз. Но сюрприз, который ты приготовил мне, слишком велик. Я не могу его проглотить»…
