Я была в своём пентхаусе, наслаждаясь ужином со стейком и вином, когда зазвонил телефон. Это был номер Оксаны. Я ответила и включила громкую связь, спокойно отрезая кусок мяса.
«Говори, золовка».
«Ты стерва!» Крик Оксаны по телефону был таким пронзительным, что мне пришлось поморщиться.
«Как ты посмела отменить операцию моей матери? Ты хочешь, чтобы она умерла? Открой дверь немедленно, или я тебя убью». Я спокойно сделала глоток вина.
«Ксюша, дорогая, следи за языком».
«Я никого не убивала. Я просто перестала давать деньги. Жизнь вашей матери — это ваша ответственность и ответственность вашего брата, а не моя. Зачем ты сваливаешь это на меня, если я чужой человек?»
«Не будь такой жестокой. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет денег».
«О, правда?» Я притворилась удивлённой. «Я думала, у вашей семьи есть принципы и ценности, что ваш брат-доктор — гений. Как это так, что у него нет денег на лечение своей матери? На что вы все жили все эти годы? На воздух или на деньги этой материалистки? Не прикидывайся дурочкой». Впервые за много лет мне не хотелось ничего объяснять, доказывать или спасать. Я ясно видела границу между милосердием и привычкой позволять другим пользоваться мной. Оксана, не найдя аргументов, перешла к угрозам.
«Если ты не откроешь дверь и не начнёшь снова платить по счетам больницы, я позвоню Алексею, чтобы он приехал и разобрался с тобой. Он тебя в покое не оставит».
«Отлично», — громко рассмеялась я. Я как раз ждала звонка от Алексея. «Звони ему прямо сейчас. Скажи, чтобы он привёл свою настоящую любовь спасать мать. Посмотрим, можно ли оперировать любовь, чтобы пересадить почку». Я повесила трубку и заблокировала номер Оксаны.
Через пять минут телефон зазвонил. На экране высветился номер Алексея. Я так и знала: Оксана, должно быть, позвонила ему, плача, чтобы всё рассказать. «Здравствуй, любовь моя. Ты мне по какому-то делу звонишь?» — ответила я сладким, саркастичным голосом.
«Виктория, какого черта ты творишь?» — закричал Алексей. Его голос срывался от ярости.
«Ты смеешь выгонять мою мать и сестру на улицу? Ты смеешь прекращать оплату медицинских расходов моей матери? У тебя есть сердце?»
«Алексей, успокойся, — спокойно ответила я. — Разве не ты говорил, что рядом со мной задыхаешься, как в тюрьме? Я освобождаю тебя и твою семью. Я возвращаю вам свободу быть независимыми и заботиться друг о друге вашей благородной любовью. Ты должен меня поблагодарить».
«Не пытайся оправдываться. То, что ты делаешь, незаконно. Этот дом — совместно нажитое имущество. Ты не имеешь права выгонять мою семью».
«Совместно нажитое имущество? Алексей, для такого умного и начитанного человека ты так мало знаешь о законе. Этот дом остался мне от дедушки и бабушки ещё до нашей свадьбы. Он оформлен только на моё имя. Ты забыл брачный договор, который мы подписали? Имущество, приобретённое до брака, является раздельной собственностью. Кому позволять жить в моём доме — это моё решение».
Алексей не нашёлся, что ответить. Он наверняка забыл или хотел забыть о договоре, на подписании которого настояли мои родители перед свадьбой, чтобы защитить моё имущество.
«Очень хорошо. Если ты такая неблагодарная, не вини меня за то, что и я буду безжалостен. Жди, я сейчас приеду».
«Приезжай. Я буду ждать тебя здесь. И не забудь привезти свою маленькую любовницу, чтобы она увидела, как её настоящий мужчина справляется, когда у него нет жены, к которой можно присосаться». Через полчаса такси с Алексеем и Кристиной с визгом остановилось у ворот дома. Алексей в ярости выскочил из машины, Кристина робко следовала за ним, её лицо выражало беспокойство.
Я наблюдала за всем через систему камер безопасности, подключённую к моему iPad. Картина его семьи была жалкой. Галина Петровна стонала на земле, лёжа на картонке.
Оксана сидела на земле с грязным лицом. Алексей, растрёпанный, в мятой рубашке, бросился к воротам и начал барабанить по ним. «Виктория, открой дверь. Что ты там прячешься? Выйди и поговори со мной, как цивилизованный человек». Я активировала микрофон, подключённый к внешнему динамику у ворот. Мой голос звучал чётко и властно.
«Меня там нет, так что не трудись звать. Я в очень далёком месте, где нет тошнотворного запаха предательства. Хочешь поговорить? Прекрасно. Увидимся завтра в суде, а сегодня наслаждайтесь свежим воздухом».
«Ты… ты…» Алексей лишь ткнул пальцем в камеру, не сумев подобрать слов.
«О, кстати, — продолжила я. — Алексей, я полагаю, ты уже получил письмо из университета, да? У твоего проекта закончилось финансирование. Лучше начни думать над объяснением для деканата. И ты, Кристина, твоя стипендия тоже аннулирована. Оплата за этот семестр на тебе». Услышав это, Кристина разрыдалась.
«Лёша, что нам теперь делать? У меня нет денег, чтобы заплатить за учёбу. Моя мама дома ждёт, когда я ей пришлю деньги». Алексей повернулся, чтобы обнять Кристину, но в его глазах больше не было прежней уверенности и желания защищать её, а было глубокое отчаяние. Он посмотрел на свою умирающую мать, на паникующую сестру, на плачущую любовницу и на холодные, внушительные закрытые ворота.
По растерянному лицу доктора Алексея Лебедева было видно, что он впервые ощутил беспомощность человека, у которого ничего нет. И это было только начало краха глиняного идола. На следующее утро я подъехала к дому в загородном посёлке.
Я не сразу вышла, а некоторое время наблюдала. Сцена перед моим домом выглядела как поле боя после бури. Галина Петровна лежала, свернувшись калачиком на куске картона, укрытая курткой Алексея…
