Галина Степановна Бондарь не любила неожиданных звонков. В её семьдесят два телефон мог принести навязчивое предложение, просьбу о помощи или известие, после которого жизнь уже не становилась прежней. Увидев на экране имя дочери, она застыла посреди прихожей. Семь лет Марина не звонила. Всё это время мать видела её лишь на редких фотографиях, которые присылала внучка.
Молчание началось после похорон мужа. Тогда, ослеплённая горем, Галина Степановна говорила о Василии как о безупречном человеке, а дочь вдруг выкрикнула, что она всю жизнь душила его своей любовью и теперь пытается так же лишить воздуха Марину. Обе произнесли слишком многое, чтобы на следующий день просто набрать номер.
Звонок почти оборвался, когда Галина Степановна всё-таки ответила.
— Слушаю.
— Мама…
В голосе дочери не осталось привычной сухой вежливости. Она говорила тихо и беспомощно, почти так же, как в детстве, когда прибегала с разбитой коленкой.
— Мариночка, что произошло?
Несколько секунд в трубке слышалось только прерывистое дыхание.
— Ты не ошибалась, мама.
— Насчёт Олега?
— Насчёт него. Насчёт меня. Насчёт всего.
Галина Степановна опустилась на табурет у двери. За окном её небольшой квартиры моросил тот же дождь, что и в городе дочери. Между ними было всего сорок километров, но годы обиды растянули это расстояние до бесконечности.
— Что он натворил?
— Ничего нового. Просто я перестала делать вид, будто не замечаю.
Двадцать три года назад Галина Степановна улыбалась на свадьбе, держала бокал и поздравляла молодых, хотя внутри всё сопротивлялось. Ей хотелось увести дочь, сказать, что уверенность жениха похожа на самодовольство, а обаяние не заменяет надёжности. Но Марина тогда не слышала никого. Галина понимала, что и сама в юности едва ли послушалась бы собственную мать.
— Где ты сейчас?
— У Дарьи, в общежитии.
— Приезжайте ко мне обе.
— Я не могу свалиться тебе на голову после стольких лет.
— Можешь. Комната свободна, еда на плите. Остальное решим, когда доберётесь.
Марина всхлипнула. Галина слышала плач своей сорокачетырёхлетней девочки и вспоминала, как учила её ходить, застёгивать пуговицы и читать первые слова. Только самому важному научить не сумела: распознавать человека, рядом с которым теряешь себя, и не считать терпение единственной женской добродетелью.
— Прости меня. За слова после похорон, за упрямство, за все семь лет.
По щеке Галины Степановны скатилась слеза. После смерти мужа она почти не плакала, будто вместе с ним похоронила и эту способность.
— Приезжай, доченька. Не будем сейчас считать, кто кого обидел. Встретимся и всё разберём…
