Мы снова вышли на улицу, потому что в парилке стало нечем дышать. Холодный воздух обнял тело, но не остудил голову. Мирон налил еще по стакану, и никто не отказался. Олеся оперлась на меня плечом, уже не пряча этого, и тихо спросила:
— Чего мы так боимся?
— Да нечего тут бояться, — отозвался Сивый. — Взрослые люди. Сами себе судьи.
Лада отвернулась, но я видел, как дрожит ее рука. Мирон наклонился ближе к ней, обнял за талию — не грубо, не резко, а так уверенно, словно давно знал, что она не оттолкнет. И она действительно не оттолкнула. Я смотрел на это и не верил собственным глазам. Женщина, с которой я прожил больше десяти лет, сидела рядом с другим мужчиной и позволяла ему касаться себя так, как не позволяют случайному приятелю.
— Видишь? — Мирон кивнул то ли на Ладу, то ли на нас с Олесей. — Жизнь слишком короткая, чтобы всё время самому себя одёргивать.
Олеся повернулась ко мне. Ее глаза блестели в темноте, и в них уже не было ни шутки, ни сомнения — только вопрос без слов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его слышит вся деревня.
— Лада, — выдавил я, словно просил у нее не разрешения даже, а знака, что она здесь, что она понимает.
Она посмотрела прямо. Спокойно, почти устало.
— А ты сам что думаешь?
В ее голосе было все сразу: вызов, обида, любопытство и странное согласие, которого она не произнесла вслух. Я не успел ответить. Олеся положила ладонь мне на грудь — сначала легко, проверяя, отступлю ли. Я не отступил. Ее пальцы прошли ниже, но это движение было не столько дерзким, сколько окончательным: между нами что-то щелкнуло, и прежняя дистанция рассыпалась.
— Может, вернемся внутрь? — предложил Мирон таким будничным тоном, словно речь шла о том, чтобы допить квас или подкинуть дров.
Мы вошли в баню молча. Теперь она казалась другим местом. Те же стены, та же лавка, те же камни, но воздух уже был наполнен не просто паром. В нем стояло решение, к которому мы подошли все вместе и которое никто так и не назвал. Олеся взяла меня за руку. Лада не удержала меня, Мирон не удержал ее. Мы все словно согласились играть дальше, хотя правила давно перестали быть понятными.
В ту ночь близость стала не вспышкой, а медленным обвалом. Сначала были поцелуи — неловкие, горячие, почти злые от накопленного запрета. Потом исчезли последние попытки выглядеть разумными. Олеся прижималась ко мне, Мирон был рядом с Ладой, и каждый ее тихий вздох отзывался во мне уколом. Ревность поднималась темной волной, но вместе с ней приходило другое чувство — стыдное и живое.
Олеся шепнула:
— Не думай сейчас. Иначе сойдешь с ума.
Я попытался послушаться. Закрыл глаза, но мир стал только отчетливее: жар дерева под ладонями, дым в волосах, дыхание Олеси, голос Лады рядом, низкий смех Мирона, собственное сердце. Мы перешли черту не одним движением, а множеством мелких согласий — взглядом, молчанием, тем, что никто никого не остановил. И когда ночь окончательно захлестнула нас, я понял: утро уже не сможет вернуть все на прежние места…
