Снаружи ночь казалась липкой и густой. Звезды горели так ярко, словно кто-то протер небо мокрой тряпкой. Мирон вынес огурцы, хлеб, снова разлил по стаканам. Мы сели уже не так, как раньше. Олеся оказалась возле меня; ее плечо коснулось моего, и я не мог решить, случайность это или нет. Лада сидела рядом с Мироном, и между ними тоже исчезла прежняя дистанция.
— Ну что притихли? — спросила Олеся. — В парилке смелее были.
— Боюсь, деревня потом нас на вилы поднимет, — сказал я, пряча неловкость за улыбкой.
— А мы деревне не расскажем, — ответила она и посмотрела прямо, без смешка.
Эти слова повисли в воздухе. Раньше в них можно было бы услышать только дерзкую шутку. Теперь они звучали как предложение, от которого нельзя отмахнуться сразу. Я чувствовал запах ее кожи, дым от печи, влажный холод ночи и крепость самогона на языке. Все смешалось в одно тягучее состояние.
— В жизни многое надо попробовать, — произнес Мирон. — Не затем, чтобы хвастаться. Чтобы потом не сидеть старым пнем и не думать, что всю жизнь сам себя сторожил.
Я хотел сказать что-нибудь разумное. Что у каждого есть границы. Что мы не мальчишки и не девчонки после ярмарки. Что утром будет стыдно. Но слова не шли. А внутри, как назло, уже не было твердого отказа. Лада молчала; ее пальцы теребили край полотенца. Олеся не отодвигалась. Мирон смотрел на нас спокойно, испытующе, словно ждал, кто первым признает то, что уже витало между всеми.
Потом мы опять вернулись в парилку. Жар стал тяжелее, почти невыносимым. Дерево под ногами обжигало, воздух резал легкие. Я пытался смеяться, но смех срывался. Мирон предложил игру — сперва вроде бы безобидную, на вопросы. Олеся тут же подхватила, что проигравший должен отказаться от какой-нибудь части своей защиты. Лада покачала головой:
— Вы совсем с ума сошли?
— Да ладно, — Олеся пожала плечом. — Мы же свои. Тут и так жарко.
— Вот именно, — поддержал Мирон. — Расслабиться надо. Не дети уже.
Вопросы поначалу были смешные: кто прогуливал занятия, кто врал родителям, кто целовался не с тем, с кем следовало. Мирон признавался первым, Олеся смеялась, Лада краснела, я отвечал осторожнее, чем хотел бы. Но с каждой репликой игра становилась проверкой. Полотенца поправляли чаще, взгляды задерживались дольше.
Когда очередь снова дошла до меня, Олеся спросила тихо, но так, что услышали все:
— Ты хоть раз представлял себя рядом с другой женщиной?
Я застыл. Лада посмотрела на меня сразу, резко. Мирон усмехнулся краем рта. Соврать было легко — достаточно было махнуть рукой и сказать, что глупости все это. Но ложь не пролезла в горло. Я промолчал, и это молчание оказалось честнее любой фразы.
— Значит, проиграл, — сказала Олеся.
Мне стало жарко так, словно пар поднялся не от камней, а изнутри. Я почувствовал себя одновременно смешным, уязвимым и странно сильным. Лада прикусила губу. Мирон, словно невзначай, положил ей ладонь на плечо. Она не отстранилась. Вот тогда игра окончательно перестала быть игрой. Смех стал ниже, фразы короче, а взгляды — длиннее. Олеся коснулась моего запястья, словно случайно, но пальцы ее задержались на коже на лишнее мгновение…
