Когда мы вышли наружу, ночь уже легла на двор мягкой темной тканью. От разгоряченных тел шел пар, трава холодила ступни, где-то вдали пахло водой и сырой землей. Лада и Олеся, смеясь, плеснули на нас из ведра, Мирон выругался для порядка, я отскочил, но смех вышел нервным. В этот миг я понял: прежняя легкость закончилась. Дальше могло случиться что-то такое, что уже не объяснишь банной шуткой.
Сивый снова налил. Мы сели на лавку у стены бани. Женщины устроились рядом, завернувшись в полотенца, но сидели ближе, чем за столом, почти плечом к плечу с нами. Глаза у них блестели — то ли от жара, то ли от выпивки, то ли от того же ожидания, которое тяжелело в воздухе между нами.
— А у вас в большом городе как? — спросил Мирон, разглядывая стакан на свет. — В баню ходите или все по душам, как по расписанию?
— Какая там баня, — махнул я рукой. — Утром кофе, душ на бегу, потом дела, пробки, разговоры ни о чем. Тут хоть понимаешь, что живой.
— Вот, — усмехнулся он. — Баня человека раздевает не только снаружи. Тут спрятаться не получается. Все потные, красные, одинаковые. Тут или честно, или никак.
Я хотел возразить, но не нашел слов. В его грубоватой фразе было слишком много правды. В городе можно закрыться одеждой, работой, привычными ролями, усталостью. Здесь же стены были низкие, ночь близкая, а тело после пара казалось чужим, более смелым, чем разум.
Мы снова зашли внутрь. Камни дышали жаром, полки раскалились, воздух стал густым. Я взял веник, похлопал себя по плечам, стараясь занять руки и отвлечь голову. Лада смотрела на меня с загадочной улыбкой, но потом ее взгляд опять скользнул к Мирону. Олеся сидела напротив, спокойная, словно все происходящее было для нее понятнее, чем для нас. Полотенце на ней держалось на честном слове, и в белесом пару ее фигура казалась не столько открытой, сколько опасно близкой.
Самогон уже работал во мне. Я чувствовал себя то смельчаком, то идиотом. В голове крутилась мысль: что было бы, если бы мы на один вечер поменялись местами — в доверии, ревности, праве смотреть и быть увиденным?
— Мы еще не старые, — сказал Мирон, словно отвечая на мои мысли. — Чего строить из себя святых?
— Не старые? — Олеся насмешливо вскинула бровь. — Седина у тебя уже раньше петухов просыпается, да и живот скоро первым в дверь входить будет.
— Зато в душе мне двадцать, — парировал он.
Лада тихо рассмеялась:
— Тогда нам что говорить?
Я, сам не понимая зачем, подлил огня:
— Вам с годами только интереснее. Некоторые вещи не стареют, а становятся опаснее.
Олеся подняла на меня глаза. В этом взгляде был вызов. Мирон заметил, но вместо того чтобы нахмуриться, только хмыкнул. Разговоры стали смелее. Мы вспоминали какие-то деревенские истории, смеялись над чужими глупостями, но каждая шутка теперь цеплялась за скрытый смысл. Потом Сивый вдруг спросил:
— А ты бы смог доверить свою женщину другому мужику?
Пар поднялся перед нами плотной стеной. Я едва не поперхнулся воздухом. Лада замерла, Олеся опустила взгляд, но уголок ее губ дрогнул.
— А ты? — ответил я, пытаясь выиграть секунду.
— В бане доверяют, — сказал Мирон. — Иначе зачем сидеть рядом без защиты и делать вид, словно ничего не боишься?
После этих слов стало тихо. Слишком тихо. Олеся поднялась, подошла к камням и плеснула воды. Пар рванул вверх белым облаком, накрыл нас с головой, стер лица, углы, привычные границы. В этом молочном тумане баня перестала быть просто баней. Она стала местом, где каждый из нас слышал собственное дыхание и понимал, что назад к простой шутке уже не вернуться…
