Дальше время рассыпалось. Баня скрипела, капли с потолка шипели на камнях, но звуки то приближались, то исчезали, словно я слышал их из-под воды. Рядом была Олеся — не робкая и не играющая роль. В ней было напряженное желание быть замеченной, и это пугало сильнее самой ситуации.
Иногда я поворачивал голову и видел Ладу. Мирон держался с ней уверенно, но не грубо, словно вел ее через тот же огонь, в который вошел я. Она была не той привычной женщиной, с которой мы обсуждали покупки и усталость перед сном. Передо мной была Лада, которую я знал и не знал одновременно. Меня разрывало: хотелось забрать ее и сказать, что она моя. Но я сам держал в объятиях другую, и никакое право уже не звучало чисто.
— Смотри на меня, — тихо сказала Олеся, повернув мое лицо к себе.
Я посмотрел. В ее глазах не было победы. Скорее — просьба не превращать происходящее только в ревность. Она тоже рисковала. Она тоже видела своего мужчину рядом с моей женой. И, может быть, тоже чувствовала этот острый, неправильный разрыв между болью и притяжением.
Ночь тянулась длинно. Мы то замирали, то снова находили друг друга в жарком полумраке. Слова почти исчезли; оставались дыхание, короткие просьбы, неловкий смех и паузы, в которых каждый словно спрашивал себя: не пора ли остановиться? Но остановка не приходила. Казалось, мы все четверо живем одним сбивчивым ритмом, где чужое и свое уже перепуталось.
Позже мы выбрались во двор. Ночь была глухая, звезды висели низко. Олеся держала меня за руку, Лада шла рядом с Мироном. Эта картина ударила по голове сильнее самогона. Сивый выглядел усталым и довольным, как после выигранного спора.
— Ну что, живы? — спросил он, щурясь.
— Похоже на то, — ответил я и сам услышал дрожь в голосе.
Олеся крепче сжала мою ладонь. Лада заметила это. Я ждал в ее глазах злости, но увидел другое: странный блеск, в котором было и равнодушие, и торжество, и усталое удовлетворение. Мы не произнесли ни одного настоящего слова о том, что произошло. Просто пошли в дом, где пахло деревом, сеном, остывающей едой и летней пылью.
В большой комнате Мирон предложил лечь прямо на полу, на разостланных одеялах. Никто не спорил. Наверное, спорить было уже поздно. Сначала мы лежали молча. Слышно было, как кто-то дышит, как за стеной скребется ночной жук, как в печи оседает зола. Но тишина не выдержала. Олеся снова потянулась ко мне, и я понял, что для нее эта ночь не закончилась. Рядом Лада что-то прошептала Мирону. Я не разобрал слов, но тон узнал: тот самый, тихий, интимный, от которого внутри все снова сжалось.
Ночь накатывала долго, как темная теплая волна. Мы все глубже проваливались в нее. Казалось, мы поменялись отражениями: я был рядом с Олесей, но думал о Ладе; слышал Ладу, но не отпускал Олесю; ненавидел уверенность Мирона, хотя сам потерял право на чистую ревность. Под утро я лежал, обняв Олесю, и смотрел, как жена дремлет в объятиях другого мужчины. Тогда накрыло не стыдом и не виной, а пониманием: это не шалость и не ошибка минуты, а дверь, которую мы открыли вместе. И закрыть ее простым словом уже не выйдет…
