Солнце ударило мне в лицо резко и беспощадно. Голова гудела, во рту стояла горечь, тело ломило от жара и бессонницы. Но хуже всего было проснуться и понять, что рядом не Лада. Олеся спала на моем плече, спокойная, словно ночь ничего не разорвала, а просто закончилась, как заканчивается дождь.
Я осторожно повернул голову. Лада лежала рядом с Мироном. Его рука покоилась на ее талии с такой привычной уверенностью, что у меня внутри все оборвалось. Я резко сел, половица подо мной скрипнула. Олеся проснулась почти сразу, улыбнулась сонно, протянула ко мне руку.
— Доброе утро.
Я не ответил. Смотрел на Ладу, и во мне ломалось сразу несколько чувств. Я не был обманутым мужем — это было бы слишком просто. Я сам сделал шаг и не остановился. Но видеть жену в чужих руках оказалось тяжелее, чем я представлял, когда строил из себя смельчака.
Мирон открыл глаза, потянулся, словно проснулся после крепкого сна и доброй работы.
— Ну что, герой, живой?
Я кивнул, не доверяя голосу. Лада молча поднялась, завернулась в одеяло и ушла на кухню. Через минуту там зашумела вода, звякнула кружка. Олеся села рядом, положила руку мне на плечо.
— Ты чего такой темный? Разве плохо было?
Я выдохнул. Ответ был слишком прост и оттого страшен.
— Хорошо. Слишком хорошо.
Она не сразу убрала руку. В ее взгляде мелькнула тревога: кажется, она поняла, что я говорю не о качестве ночи, а о том, что после такого нельзя сделать вид, словно ничего не изменилось. Одно дело — вспышка, другое — ее след, который остается глубже, чем хотелось бы.
За завтраком мы держались за бытовые мелочи. На кухне пахло картошкой и свежим хлебом. Лада молча ставила тарелки. Олеся шутила слишком легко, Мирон гремел кружками, наливал квас, рассказывал про сарай, словно все под контролем. Я пытался говорить о погоде и дороге, но слова вязли в горле.
Мы сидели рядом, но уже не были теми, кто вчера приехал сюда смеяться и париться. Лада подняла на меня глаза всего раз. В ее взгляде не было скандала; там читалось нечто труднее: ты получил то, к чему потянулся, но и я взяла свое. Никто из нас не мог считать себя единственной жертвой.
После завтрака все разошлись кто куда. Мирон ушел к сараю. Олеся направилась в огород, слишком долго не отпуская меня взглядом. Лада вышла к колодцу. Я пошел за ней, хотя не знал, что скажу.
— Послушай, — начал я, когда она поставила ведро на край. — Мы вчера… перегнули.
Она не повернулась сразу. Только смотрела в темную воду, где дрожало отражение неба.
— Тебе холодно стало? — спросила она тихо. — Или совесть проснулась?
Я замолчал. Ответить было нечем. Да, я первым поддался Олесе. Да, Лада не осталась в стороне. Мы оба шагнули туда, куда не должны были, и теперь каждый хотел найти в другом виноватого, чтобы не смотреть на себя.
Она наконец повернулась.
— Я не знаю, что дальше, — сказала Лада. — Но одно знаю точно: этого уже не развидеть.
Я хотел обнять ее, сказать, что люблю, что мы все исправим, что ночь ничего не значит. Но слова застряли. Потому что я понимал: она значила. Слишком много. За спиной Олеся позвала нас обедать — обычным голосом, словно в доме не лежала новая трещина. День продолжался, солнце стояло высоко, а жизнь, которую мы знали, уже медленно отходила от нас, как берег от лодки…
