К вечеру дом словно выдохся. Разговоры стали тише, шаги осторожнее. Ночь не исчезла с рассветом; она осталась в углах, складках одеял, случайных взглядах. Мирон прилег на диване, Олеся сидела рядом со мной, Лада смотрела в окно на темнеющий двор — спокойная и непроницаемая.
Я чувствовал: черта пройдена. Но как назвать место, куда мы попали? Измена, безумие, испытание? Ни одно слово не подходило. В каждом было что-то верное, но слишком многое оставалось за краем.
Дверь вдруг скрипнула. В комнату заглянула баба Марфа, пожилая соседка, которую в деревне уважали за острый язык и способность появляться там, где ее никто не ждал. Она оглядела нас так, словно видела не позы и лица, а сам воздух между людьми. На губах у нее появилась тонкая усмешка.
— Эх вы, — сказала она негромко. — Думали, просто попаритесь? Нет, решили сразу с жизнью в карты сыграть.
Никто не ответил. Даже Мирон, до того притворявшийся дремлющим, приподнялся и открыл глаза. Марфа оперлась рукой о косяк.
— Запомните: огонь красивый, пока греет. Но если забыть, где край, после него один пепел остается. Только не всякому пламени надо давать сжечь дом.
Слова ее прозвучали не как осуждение, а как предупреждение. От этого стало еще тяжелее. Олеся осторожно улыбнулась, словно пытаясь ухватиться за хоть какую-то надежду.
— Может, еще не все пропало, — прошептала она мне почти в самое ухо.
Я посмотрел на Ладу. Она отвернулась, но пальцы ее сжали край одеяла так крепко, что побелели костяшки. Надежда и страх поднялись во мне одновременно. Я вдруг понял, что хочу не только забыть случившееся, но и понять, почему оно вообще стало возможным.
Мирон сел, провел ладонью по лицу и, стараясь вернуть себе привычную насмешку, сказал:
— Ну и что теперь? Жить будем или каждый в своем углу камнем станет?
Тишина ответила за нас. Мы все ждали, кто первым найдет нормальные слова, но нормальных слов не было. И именно тогда за окном раздался странный звук — не то короткий собачий лай, не то человеческий оклик, оборванный ветром. Мы одновременно повернулись к двери, но за порогом была только ночь. Темный двор казался глубже обычного, и никто так и не решился первым выйти наружу…
