Следующие дни прошли так, словно время кружило вокруг той ночи и возвращалось к ней в каждом молчании. Дом Мирона жил обычной деревенской жизнью: сохла трава, кипела вода, стучал инструмент за сараем. Но внутри нас все было смещено. Прошлое и настоящее сплелись в мутную сеть, из которой никто не мог выбраться первым.
Утром я вышел во двор. Пахло травой, землей и дымком. Олеся возилась в огороде, волосы собрала небрежно, платье на ней было простое, светлое. Она заметила меня, выпрямилась и улыбнулась без торжества — осторожно, почти вопросительно, словно хотела понять, жив ли я после собственных мыслей.
— Ты все еще возвращаешься туда? — спросила она.
Я не стал делать вид, что не понял.
— Возвращаюсь.
— Мы открыли дверь, — сказала Олеся, медленно вытирая ладони о подол. — Она сама не захлопнется. Но, может, мы хотя бы решим, что делать с тем, что за ней оказалось.
Я хотел сказать, что двери иногда закрывают силой, что не всякое желание стоит впускать. Но рядом с ней эти слова звучали бы слабой защитой. Я молчал, и она поняла это лучше ответа.
На пороге появился Мирон. Рубашка на нем была старая, в клетку, рукава закатаны, ладони в земле и смазке. Улыбка его казалась широкой, но натянутой, словно он тоже не спал спокойно, хотя изображал хозяина положения.
— Жизнь, брат, как трактор на поле, — сказал он, глядя то на меня, то на Олесю. — Думаешь, пойдешь ровно, а там камень. Руль дернул — и уже другая борозда. Главное, мотор не глушить.
— Мудрец нашелся, — тихо сказала Олеся.
— Какой есть, — пожал он плечами.
Я попытался улыбнуться, но в груди по-прежнему жгло. Мирон говорил просто, почти смешно, но за его словами пряталось то же, что мучило меня: мы уже свернули. И теперь никто не знал, можно ли вернуться на прежнюю колею.
Лада сидела на крыльце с чашкой горячего чая. Волосы у нее были распущены, лицо бледнее обычного. Когда я подошел, она подняла глаза, и в них снова была та глубина, которую я не мог прочитать. Ни обвинения, ни прощения. Только усталое ожидание.
— Нам надо решить, как дальше жить, — сказала она.
— Надо, — ответил я.
Но оба мы понимали, что простого решения не существует. Нельзя было просто сказать «забыли» и вернуться к прежним завтракам, покупкам, дорогам домой. Нельзя было и честно разойтись в разные стороны прямо сейчас, потому что между нами оставалось слишком много общего. Мы стояли посреди двора, где все выглядело обычным, и не могли найти ни одного обычного слова.
Вечером мы снова собрались у Мирона во дворе. Луна висела над крышей, ветер шевелил листья. Сивый разлил домашний квас, словно нарочно выбрал напиток без вчерашнего огня, и поднял кружку.
— Иногда надо смеяться, даже если внутри все криво. Иначе совсем сдуреть можно.
— Серьезная мысль, — заметила Лада.
— А то, — ответил он. — Я вообще человек глубокий, только вы не цените.
Мы рассмеялись. Ненадолго, негромко, но это был первый смех за несколько дней, в котором не было прежнего липкого подтекста. Напряжение чуть ослабло. На мгновение показалось, что мы и правда сможем жить дальше, пусть неровно, пусть осторожно, но без окончательного обвала. И тут из тени у края двора выступил незнакомец в темном плаще…
