Около одиннадцати вечера, когда барак уже начал проваливаться в ночной гул дыхания и редкого кашля, я подошел к занавешенному углу Бороды. Он сидел на нижнем ярусе, в майке, с тяжелыми руками на коленях. Нотариус стоял рядом, Щука держался чуть поодаль. Мыши не было, и это само по себе было сигналом: разговор задумывался не для всех ушей.
Борода кивнул на деревянный ящик, служивший у них гостевым стулом. Я сел.
— Нотариус говорит, ты ему рассказал про проверку и Вереса.
Я не стал отрицать.
— Откуда сведения?
— Уже сказал. Другая жизнь. Случалось слышать разговоры людей, которые не любят, когда их слышат.
Борода смотрел так, будто примерял мои слова на вес. Потом медленно произнес:
— Допустим. Тогда другой вопрос. Если умеешь слышать такие вещи, может, умеешь и дела решать тихо. Без шума.
Я не ответил.
— Есть задача, — продолжил он. — С одним человеком надо поговорить правильно. Не ломать сразу, а объяснить. Чтобы понял, что говорить адвокату, а что оставить при себе. Речь о Вересе. Когда его переведут в барак, ему нужен кто-то, кому он поверит. Не Щука, не я, не Нотариус. Новый человек. Непохожий на наших. Сделаешь — будешь жить спокойно. Нормальное место, нормальная еда, никто тебя не тронет.
— А если нет?
Борода не стал договаривать. Он просто посмотрел на барак, на темные окна, на ряды шконок. Смысл был ясен: остаток срока может оказаться долгим, если каждый день будет превращаться в наказание.
Он предлагал мне войти к Кириллу в доверие и использовать это доверие, чтобы сломать его показания. Согласие давало мне доступ к парню, возможность быть рядом и, если понадобится, защитить. Но в любой проверке я выглядел бы участником давления на свидетеля. Отказ означал, что Борода выберет другого, и этот другой действительно сделает то, ради чего его выбрали.
Я выбрал промежуточный ход.
— Мне нужно время до завтра, — сказал я. — Я не работаю вслепую. Надо понять, как Верес смотрит на происходящее, где у него слабое место, чего он боится. Тогда скажу, что можно сделать.
Борода долго не отводил глаз. Потом кивнул.
— До завтра вечером.
Я вернулся к своей шконке и почти не спал. Не из страха. Страх давно перестал быть для меня хозяином; он стал прибором, который показывает, где давление выше нормы. Я думал о Руденко. Где он сейчас? Знает ли, в какое учреждение меня отправили? Понимает ли, что история с Вересом может случайно коснуться той схемы, из-за которой меня убрали?
В темноте особенно хорошо слышно, как человек обманывает сам себя. Можно сказать: я просто тяну время. Можно сказать: использую Бороду, чтобы подобраться к свидетелю. Можно сказать: все это часть расчета. Но под расчетом лежала другая, более простая правда. Я не хотел снова оказаться тем, кто увидел чужую беду и промолчал, потому что молчание удобнее. Такая удобность разъедает не сразу. Она копится, как ржавчина под краской, а потом в нужный момент металл ломается.
Ответ начал проявляться на одиннадцатый день, во время прогулки. Рядом со мной оказался пожилой мужчина лет пятидесяти восьми, которого я замечал с первых дней. Он ходил один, но не выглядел отверженным. Скорее наоборот: будто давно отказался от лишних компаний и вполне выдерживал собственное общество. Его звали Семен Бойко. Бывший бухгалтер, осужденный за растрату.
На третьем круге он поравнялся со мной и сказал, не поворачивая головы:
— Ты новый. А Борода уже тебя видит.
— Это несложно заметить.
Мы прошли еще несколько шагов.
— Верес — не просто свидетель. Дело связано с контрабандной схемой через транспортную компанию. Курировали ее люди с погонами и люди без погон, но с доступом к нужным дверям. Два года назад дело заглохло: главный свидетель исчез. Верес второй. Если он замолчит, все снова уйдет в землю.
— Откуда знаешь?
Бойко говорил ровно, без попытки понравиться.
— Я вел там бухгалтерию. Меня посадили, чтобы показать, будто виновные найдены. Верес видел меня на одной встрече. Когда его переведут сюда, он узнает. Я не хочу, чтобы он молчал.
Я не остановился, хотя хотелось. Продолжил идти, чтобы со стороны разговор выглядел случайным. Ситуация получила глубину. Бойко был частью той же истории, только с другой стороны. Его интерес не был чистым благородством: если дело оживет, он сможет просить пересмотра собственного приговора. Но на данном участке наши цели совпадали. Иногда этого достаточно для временного союза.
Бойко не просил доверия, и это, как ни странно, делало его слова крепче. Он не изображал раскаяние и не пытался выставить себя жертвой. Он просто называл вещи так, как человек, которому надоело платить за чужой верхний этаж, оставаясь нижней ступенью лестницы. Я понимал: если Верес даст показания, Бойко получит шанс. Но этот шанс не отменял главного — парень действительно был нужен тем, кто хотел похоронить дело. Значит, рядом со мной появился не друг и не товарищ, а временная точка опоры. В закрытом пространстве иногда и такой опоры достаточно, чтобы не упасть сразу…
