Артем дернулся, будто получил пощечину.
— За все.
— Нет, — сказал отец. — Так не пойдет. «За все» — это когда не хочешь помнить подробности. А ты вспомни.
Артем сел обратно. И начал говорить. Сначала глухо, через силу. Потом слова пошли быстрее. Он просил прощения за крики, за письмо, за то, что не приезжал в больницу, за то, что позволил чужому человеку унижать мать, за таблетки, которые не проверил, за угрозы, за жадность. На слове «жадность» голос у него сломался.
Мама плакала открыто. Отец молчал. Я стояла у окна и смотрела на грушу во дворе. На ветках уже набухали почки, хотя ночами еще было холодно.
Потом Артем повернулся ко мне.
— Ань…
Я подняла руку.
— Не сейчас.
Он кивнул. Принял. И это было первое правильное, что он сделал за много месяцев.
Последствия не исчезли за один вечер. Лера еще пыталась звонить Артему, писала с чужих номеров, что беременна, потом что больна, потом что подаст заявление за клевету. Павел помог составить официальное предупреждение о недопустимости давления и угроз. Елена Мельник согласилась дать письменное объяснение, Татьяна сохранила запись. До суда дело не дошло: видимо, Лера поняла, что на этот раз перед ней не один влюбленный мужчина, а несколько людей с документами и свидетелями.
Артем съехал в комнату в общежитии при работе, которую наконец нашел через знакомого отца. Не просил денег. Первые недели приходил к родителям неловко, с пакетом молока или хлебом, стоял у порога, пока мама сама не звала его на кухню. Отец разговаривал с ним мало. Не из жестокости — просто доверие, как сломанная кость, срасталось медленно и болело на погоду.
Со мной было труднее.
Однажды он пришел вечером, когда родители уже спали. Я сидела на кухне с ноутбуком, считала платежи по кредиту. Он постучал в косяк.
— Можно?
Я кивнула.
Он сел напротив. Долго смотрел на свои ладони.
— Я нашел старые переводы, — сказал он. — Когда ты мне на зубы давала. И за курсы. И за тот телефон. Я тогда думал, ты просто… ну… у тебя есть.
Я закрыла ноутбук.
— У меня не было. Я откладывала.
Он сглотнул…
