Диагноз ей поставили в январе 24-го года. Рак желудка, третья стадия, с поражением лимфоузлов. Ей было 33.
Она пошла к врачу из-за изжоги, которую терпела полгода и считала гастритом. Потому что человек, выросший в детдоме, не ходит к врачам, он терпит. Это у них у всех.
Дальше было 11 месяцев. Операция в феврале, резекция, химия, 6 циклов, потом ещё 4. В августе была ремиссия, и мы месяц жили как нормальные люди и даже съездили в другой город просто так. В октябре нашли метастазы в печени.
В декабре она умерла. Мы не поженились, и я должен объяснить, почему, иначе вся история про наследство выглядит юридически странно. Мы собирались.
Заявление подали в июле 24-го, когда была ремиссия. Назначили на сентябрь. В августе она сказала, что переносим.
Я решил, что она плохо себя чувствует. Она сказала: «Нет, я не хочу, чтобы ты женился на умирающей. Сейчас ремиссия, но она может кончиться, и тогда получится, что ты женился, чтобы ухаживать.
Я не хочу, чтобы у тебя это было в биографии». Я тогда сильно разозлился. Единственный раз за два года.
Я сказал что-то злое, что-то вроде: «Ты решаешь за меня, как всегда, ты вообще всё решаешь одна». Она выслушала, помолчала и сказала: «Андрюша, я 26 лет решаю одна. Я не умею иначе.
Я стараюсь, но я не умею». В октябре нашли метастазы, и тема закрылась сама. В ноябре я поднял её ещё раз, я хотел расписаться в больнице, там это можно оформить.
И вот тут она мне объяснила настоящую причину. И причина оказалась не сентиментальная, а инженерная. Она сказала: «Андрюш, если мы распишемся, ты станешь наследником первой очереди вместе с ним.
И тогда у него будет обязательная доля, как у нетрудоспособного, если он к тому времени станет пенсионером или инвалидом. А завещание в пользу постороннего человека при живом отце оспаривается сложнее, чем брачное наследование, если всё оформлено правильно. Я считала.
Так надёжнее». Я сидел рядом с её кроватью, и она мне объясняла схему наследования, чтобы её отец не получил ничего. И я в тот момент подумал: «Господи, что же с ней сделали, что она в 33 года умирает и считает вот это».
А потом она добавила уже другим голосом: «И ещё, мне не нужен штамп, чтобы знать, кто ты мне. Мне никогда не нужны были бумаги, чтобы понимать, кто мне кто. У меня 11 лет были бумаги, что у меня есть отец».
Я не буду расписывать эти месяцы, скажу только одно, потому что это важно для всего дальнейшего. Она ни разу за 11 месяцев не заплакала при мне. Ни разу.
Я плакал раз десять, в ванной включив воду. Она нет. Она не была железной.
Она просто, я думаю, разучилась это делать в 7 лет и 8 месяцев, и обратно уже не научилась. И вот теперь главное. Эти 11 месяцев она не лежала.
Она работала. Не в фирме, фирму она уже продала. Она делала три вещи, и на них ушли все её силы и почти все её деньги…
