Тяжелое материальное положение. Марина мне про детдом рассказывала мало и без надрыва. Она не любила эту тему не потому, что было больно, а потому, что, как она говорила, это неинтересно.
Она рассказала штук пять историй за два года, и все они были не про ужасы, а про мелочи. Про то, что у них в группе была одна расческа на всех, и они ее прятали. Про то, что в детдоме нельзя иметь ничего своего, потому что свое отберут.
Поэтому дети учатся ничего не хотеть, и это остается навсегда. И поэтому она в 32 года не могла заставить себя купить дорогое пальто. Про воспитательницу Людмилу Павловну, которая одна на 36 человек и которая по субботам приносила из дома пирожки, но не всем, а по очереди, чтобы хватило на месяц.
Один раз зимой она сказала мне одну фразу, и я тогда не понял, насколько она была точной. Мы смотрели что-то по телевизору, там был сюжет про сирот, и она сказала: «Андрюш, вот все думают, что нас выбрасывают, нас не выбрасывают, нас откладывают, как вещь, которая сейчас мешает, но выкинуть жалко, и она лежит и ждёт». Выброшенные люди никуда не деваются.
Про деньги. Я расскажу коротко, потому что деньги в этой истории самые неинтересные, но без них ничего не работает. Она вышла из детдома в 2009 году с квартирой.
Не подарок судьбы, а закон. Детям-сиротам положено жильё, и ей, в отличие от многих, действительно дали. Однушку в одном из городских районов, в доме, который сдали с недоделками.
Она поступила в политех на прикладную математику, на бюджет, потому что у сирот льгота, но она и по баллам проходила. Училась и работала, с третьего курса писала на заказ. К 2014 году она собрала маленькую команду и стала делать программу для складов.
Приемка, размещение, отбор, инвентаризация. Скучнейшая вещь на свете. Никакого блеска, никаких стартапов, никаких выступлений на сцене.
Просто программа, которая позволяет складу на 15 тысяч квадратов не терять палеты. Она этим занималась 12 лет. В 21-м году у неё было 48 клиентов в разных регионах, штат 31 человек и офис в центре города.
В 22-м к ней пришли покупатели, крупная контора из другого города, и предложили выкупить долю. Она думала полгода и продала контрольный пакет. Сумму я знаю: 220 миллионов до налогов.
Часть она сразу раздала, выплатила премии сотрудникам каждому по стажу, и на это ушло 30 с чем-то миллионов, и в фирме до сих пор об этом рассказывают. Осталось около 180. Она не купила ничего: ни машину, ни квартиру, ни поездку.
Деньги лежали на счетах, и она два года не знала, что с ними делать, и это не преувеличение, она мне сама так говорила: «Андрюш, я не умею тратить, меня не научили, я умею только откладывать». Про её деньги в это время родные не знали совсем.
Виктор Николаевич знал, что дочь жива, что она в том же городе, что у неё какая-то работа с компьютерами. Один раз в 20-м году он ей позвонил, первый раз за много лет. Она мне про этот звонок рассказывала.
Он позвонил и спросил, как дела, и минут пять говорил о погоде, а потом сказал, что у Дениса проблемы с машиной, и не могла бы она немножко помочь. Тысяч на 80. Она сказала, что не может.
Он сказал: «Понятно», — и положил трубку. Она мне сказала: «Знаешь, что самое смешное? У меня тогда было 24 миллиона. На счету.
Я могла отдать 80 тысяч не глядя. Я не отдала не из-за денег. Я не отдала, потому что он спросил про Дениса и не спросил про меня…»
