Заседаний было пять. На третьем его юрист заявил ходатайство о вызове свидетелей, чтобы доказать, что между отцом и дочерью были нормальные отношения и что она составила завещание под моим влиянием. Вызвали Наталью.
Наталья сказала, что Марина приезжала к ним на праздники. Судья спросила, в каком году она приезжала последний раз. Наталья ответила: «Ну, года три назад».
Судья уточнила: «Точнее?» Наталья сказала, что не помнит. Тогда судья задала вопрос, которого никто не ждал.
Она спросила: «Свидетель, скажите, а вы знаете, где Коваленко Марина Викторовна проживала последние пять лет? Назовите адрес». И Наталья не смогла назвать адрес. Она сидела и молчала.
И было видно, что она честно пытается вспомнить и не может, потому что никогда не знала. А потом ее юрист совершил ошибку, которую я до сих пор не понимаю. Он вызвал самого Виктора Николаевича.
И судья задала ему один вопрос. Она спросила: «Истец, вы указали, что состояли с дочерью в близких родственных отношениях. Скажите, вам известно, чем она болела?» Он ответил: «Онкология».
Она спросила: «Какой локализации?» Он молчал секунд восемь, потом ответил: «Я не уточнял». Вот и всё. Больше по существу вопросов не было.
Я потом много раз думал про эти восемь секунд. Он ведь не врал в суде. Он действительно считал, что состоял в родственных отношениях.
У него в паспорте написано, что он отец. Он приехал на похороны, он купил цветы. Он надел чёрное.
По его собственной внутренней бухгалтерии он был отцом, который потерял дочь и имел право. И вопрос про локализацию его застал врасплох не потому, что он забыл, а потому, что ему в голову не приходило, что отцовство измеряется такими вещами. Галина Ивановна жива.
Ей восемьдесят два. Она в пансионате на окраине города, комната на двоих, окно во двор, там растёт слива. Я езжу к ней по средам и по воскресеньям, то есть чаще, чем обязан по завещанию, и езжу не из-за завещания.
Первые месяцы мне было тяжело, я не знал, о чем с ней говорить, я вообще плохо разговариваю с людьми. Я всю жизнь работаю с животными, потому что с ними проще. Потом наладилось.
Мы смотрим сериал про врачей, она его любит, и она мне пересказывает то, что я пропустил. Один раз в марте она вдруг спросила: «Андрей, а Мариночка какая была?» Я стал рассказывать. Она слушала минут двадцать, а потом сказала: «Я её помню маленькую.
Она у меня на печке спала». И заплакала. Первый раз за всё время.
И сказала: «Я ведь у неё была всего полгода, а она у меня одна и осталась». Галина Ивановна рассказывает мне про свой дом. Каждый раз одно и то же.
И я каждый раз слушаю, потому что ей это нужно. А мне, оказывается, тоже. Дом был на окраине небольшого города.
Три окна на улицу, крыша под шифером, большая печка. Коза была одна, звали Зорька. Огород двенадцать соток.
Она там прожила тридцать четыре года с шестьдесят седьмого года. Муж умер в девяносто пятом. И вот к ней в девяносто седьмом привезли внучку на полгода, потому что у сына умерла жена, и он не справлялся.
Марина прожила у неё с шести до шести с половиной. И это единственные шесть месяцев за всю её жизнь, когда она жила в частном доме с печкой и козой. Она их помнила смутно и всю жизнь думала, что это ей приснилось.
Бабушка помнит их подробно. Она мне рассказала, что Марина боялась Зорьки и что они месяц приучали её к козе. Что она спала на печке, потому что просилась, что она говорила «бабуня».
Что она в первый же месяц научилась доить и доила плохо, но каждое утро выходила. И что, когда за ней приехал отец в апреле девяносто восьмого, она не хотела уезжать и спряталась в сарае, и её искали сорок минут. Галина Ивановна мне это рассказала весной и в конце сказала:
«Я тогда Вите говорила: „Оставь, мне не тяжело, я справлюсь“. Он сказал: „Мам, ты старая“». Ей было в тот год пятьдесят четыре.
Пятьдесят четыре года, здоровая женщина, дом, огород, коза. Через год и восемь месяцев девочка оказалась в детском доме, а ещё через два года мать оказалась в пансионате, а дом с печкой и Зорькой был продан. Одна подпись, потом вторая подпись, и всё это заняло у него четыре года, и он ни разу не сделал ничего, за что судят…
