Через месяц после похорон, в январе, я поехал к нему домой. Сам. Никто меня не просил, наоборот, юрист сказал: «Андрей, не надо, идёт суд, любой контакт может выйти боком».
Я поехал. Я не знаю толком, зачем. Наверное, мне хотелось посмотреть, как они живут.
Наверное, мне хотелось, чтобы они жили плохо, и я в этом сейчас признаюсь, потому что обещал не врать. Панельная девятиэтажка, третий подъезд. Я поднялся на седьмой этаж и позвонил.
Открыла Наталья. Она меня узнала и не пустила, стояла в проёме. За её спиной был коридор, я успел его увидеть.
Обои с рисунком, который был модным лет двадцать назад. Вешалка, забитая куртками, старый шкаф. Обычная, небогатая квартира.
И на стене в коридоре, прямо напротив двери, висели фотографии в рамках. Штук восемь. Я их разглядеть не успел, но одно понял сразу.
Марины среди них не было. Ни одной. Ни детской, ни взрослой, никакой.
Женщина, которая одиннадцать лет числилась дочерью этого человека, не висела на стене его коридора. Наталья сказала: «Виктора нет». Я ответил: «Я не к нему».
Она спросила: «А к кому?» И я не нашёл, что ответить. Я правда не знал, к кому я приехал. Я постоял, сказал: «Извините», — и пошёл вниз.
И вот на лестнице между пятым и четвертым этажом со мной случилось то, чего не случилось ни на похоронах, ни на суде, ни дома. Я сел на ступеньку в чужом подъезде и заревел так, что вышла соседка с третьего и спросила, не надо ли вызвать скорую. Я тогда не понял, из-за чего.
Понял потом, месяца через два. Я приехал туда за справедливостью. Увидеть, что они наказаны, что им плохо, что они хотя бы что-то потеряли.
А увидел коридор с обоями и восемь фотографий, среди которых её не было. И до меня дошло, что наказать их нечем. Их нельзя наказать, потому что нельзя отнять то, чего у человека нет.
У них никогда не было Марины. Они ее не потеряли на похоронах. Они ее не имели с девяносто девятого года.
И все эти двадцать шесть лет прекрасно без нее обходились. И обойдутся дальше. Суд, деньги, завещание, письмо.
Все это отняло у них только надежду на сто восемьдесят миллионов. То есть ровно то, чего у них и так никогда не было. Вот тогда я перестал хотеть мести.
Не потому, что стал хорошим, а потому, что понял, что мстить нечем и некому. Виктор Николаевич подал в суд в феврале. Иск о признании завещания недействительным и о выделении обязательной доли.
Я в это время уже прочитал письмо и понимал, что он знает, что проиграет. И все равно подал. Суд шел семь месяцев.
Он проиграл в первой инстанции, проиграл в апелляции. Юрист у него был плохой, а другого он позволить себе не мог. И вот что я скажу про этот процесс, потому что я на всех заседаниях сидел напротив него.
Он не выглядел злым. Он выглядел растерянным, как человек, который пришел в кабинет, где его двадцать лет принимали, и обнаружил, что там теперь никого нет. Он и в суд-то, я думаю, пошел не из жадности.
Он пошёл, потому что не мог поверить, что эта правда так закончилась. И ему нужно было, чтобы кто-нибудь в мантии это подтвердил официально. Про суд надо рассказать подробнее, потому что там был один момент, ради которого стоило туда ходить…
