Виктор Николаевич к ней приехал. Один раз в декабре, через год после похорон. Я это знаю от санитарки.
Он пробыл сорок минут, привёз конфеты и мандарины и уехал. С тех пор не приезжал. Я его не гоню и гнать не буду, он ей сын, а не мне.
Я думаю, он приедет ещё раз, может быть, через год, и, может быть, каждый раз будет искренне собираться приезжать чаще. Мы виделись с ним ещё один раз после всего. В октябре прошлого года, через полтора года после похорон, он пришёл ко мне в клинику.
Не домой, а в клинику, в рабочее время, и сел в очереди среди людей с переносками и ждал сорок минут, пока я освобожусь. Я вышел, увидел его и, честно скажу, у меня в первую секунду упало внутри, потому что я решил, что он опять про деньги. Мы вышли на улицу.
Он закурил и минуты две молчал, потом сказал: «Я к матери съездил». Я ответил: «Знаю».
Он сказал: «Она со мной не разговаривает». Я ответил: «Знаю». Он опять помолчал и сказал: «Я не понимаю, чего вы все от меня хотите».
И вот тут я понял, что он пришёл не ругаться и не просить. Он пришёл выяснить, что именно он сделал. Он правда не понимал, не притворялся, не хитрил, а искренне не мог найти в своей биографии момент, когда он поступил ужасно, потому что такого момента и не было.
Была тысяча моментов, когда он поступал понятно. Я ему сказал одну вещь и больше ничего: «Виктор Николаевич, у вас в её личном деле четыре записи о посещении за 11 лет.
Четыре. Вот и всё, что от вас хотят: чтобы вы это прочитали и не искали объяснений». Он затянулся, посмотрел куда-то мимо меня и сказал:
«Я работал», — и ушёл. И я стоял. И думал, что вот это, наверное, и есть самая точная эпитафия целому поколению мужчин.
«Я работал». Не «я не любил». Не «мне было всё равно».
«Я работал». И ведь не соврал ни в одном слове.
С Денисом я разговаривал один раз. Случайно, в июле. Столкнулись у автовокзала.
Он подошёл сам и сказал странную вещь: «Слушай, я не знал про детдом. То есть я знал, что она там, но я думал, её мать туда сдала».
Он добавил: «Мне так сказали». Тридцать лет человеку. Ему всю жизнь говорили, что старшая сестра в детдоме, потому что её сдала мать, которая умерла, когда девочке было шесть.
Я ему ничего не стал объяснять. Я сказал: «Спроси у отца», — и ушёл.
Не знаю, спросил ли. Фонд работает второй год. За это время помогли сорока одному человеку.
Двадцать два человека из её группы, те, кто приезжал на похороны, теперь приезжают на годовщину. И в прошлом году нас собралось двадцать шесть, и мы сидели в городском кафе четыре часа. И я слушал их истории, и это было самое тяжёлое и самое нужное, что со мной случилось за последние годы.
Ворчун жив. Задние лапы у него работают процентов на семьдесят. Он спит на её подушке.
Я её не убрал. Я всю жизнь думал, что несправедливость — это когда у человека отнимают. Оказалось, что бывает хуже.
Бывает, когда человека не отнимают, а откладывают. Не бьют, не выгоняют, не отрекаются, а просто каждый раз выбирают то, что сейчас легче, и человек постепенно оказывается в учреждении. Ребенок в детском доме, мать в пансионате, и все по бумагам, все по закону, все подписи на месте.
И никто ни разу не сделал ничего откровенно злого. Так поступают не чудовища. Так поступают уставшие люди, у которых спина и кредит.
И именно поэтому это надо называть вслух, потому что чудовищ мы узнаём сразу, а уставших людей мы понимаем и прощаем, и они на этом строят целую жизнь. Выброшенные люди никуда не деваются. Они лежат там, где их положили 24 года, у окна, за которым растёт слива, и ждут, что кто-нибудь приедет.
Иногда приезжают. Чаще нет.
