Названные врачом цифры ничего не значили для Андрея. Он видел, как Наталья, побледнев, ещё раз проверила зрачки и сердцебиение, а потом едва заметно подтвердила вывод. Скай, до этого застывший в напряжённой неподвижности, протяжно заскулил. Это был не его рабочий сигнал и не предупреждение — в звуке слышалась такая тоска, что одна из медсестёр отвернулась.
Оборудование отключили, трубки убрали, девочку накрыли до груди одеялом. Медсестра спросила, хочет ли отец остаться с ней наедине. Андрей кивнул и взял Софию за руку. Она казалась спящей — ещё тёплой, знакомой до каждой черты и одновременно недостижимой. Впервые он ясно подумал, что нарушил обещание, данное Марине: не сумел защитить их ребёнка.
Он говорил с дочерью шёпотом, хотя не верил, что она может услышать. Просил прощения за каждую минуту, когда уставал, сердился или боялся сильнее, чем позволял показывать. Потом просто перечислял знакомые домашние вещи: её рисунки на холодильнике, чашку с облупившимся цветком, камни на подоконнике. Слова удерживали Софию рядом хотя бы в его сознании, пока больничная тишина постепенно становилась окончательной.
Через три дня люди снова собрались вместе, теперь на пологом кладбищенском склоне. Старые деревья окружали могилы и неподвижно держали влажные ветви. Возле белого детского гроба лежали полевые цветы, привезённые с тропы, где София нашла Ская.
Распорядитель заранее запретил присутствие животных. Он объяснил, что таковы правила церемонии, поэтому овчарку оставили в кинологическом центре с Денисом. Позже Денис признался, что после больницы Скай почти не притрагивался к еде, ходил от двери к окну и будто ждал, когда его отведут к девочке.
Службу вёл пожилой отец Пётр, когда-то крестивший Софию и прежде отпевавший Марину. В руках у людей были мягкие игрушки, открытки и сложенные из бумаги фигурки — маленькие вещи, которые любила девочка. Тихая молитва разнеслась над склоном и растаяла в ветре.
Андрей смотрел на эти подарки и никак не мог соединить их с закрытой крышкой. Ещё недавно София выбирала игрушкам имена, поправляла им одежду и сердито возражала, если кто-то называл их старыми. Теперь взрослые держали всё это как доказательства короткой жизни, закончившейся слишком рано. От этой мысли воздух становился плотным, и каждый вдох давался с усилием.
Андрею предложили сказать несколько слов. Он вышел с приготовленным листом, посмотрел на строки и понял, что читать не сможет. Сложив бумагу, он рассказал, как дочь собирала самые обыкновенные камни. Они не были ни редкими, ни красивыми, но София приносила их с дорожек, из школьного двора и от соседнего магазина, потому что в каждом находила что-то особенное.
После смерти матери девочка однажды сравнила с такими камнями людей: хорошее есть в каждом, просто иногда его приходится разглядывать дольше. София увидела добро в искалеченном щенке, когда тот боялся прикосновений. Замечала достоинство в детях, которых другие обходили стороной. И продолжала верить в отца даже тогда, когда он сам считал, что после гибели Марины стал хуже, чем должен был быть.
Голос Андрея сорвался. Он помолчал и добавил, что болезнь занимала большую часть жизни дочери, но никогда не становилась всей её жизнью. София была смелее многих взрослых. Если после неё и следовало чему-то научиться, то умению всматриваться в тех, кто кажется слабым, обычным или сломанным. Самое ценное нередко прячется именно там, где его никто не пытается искать.
Вернувшись к гробу, Андрей едва удержался на ногах. Соседка Галина тихо запела молитвенную песню. Один за другим люди подхватили знакомую мелодию, и над кладбищем поднялся дрожащий многоголосый звук.
У дальнего дерева стоял Роман Савчук. За тёмными очками он прятал глаза, кожаная куртка была застёгнута до горла. Почти никто из присутствующих не знал, что этот мужчина — родной брат Марины и дядя Софии, с которой ему так и не удалось познакомиться. Он считал, что потерял право подходить к семье, но заставить себя уйти тоже не мог.
Песня стихла. Распорядитель попросил складывать игрушки и открытки в корзину для Андрея. Люди только начали движение, когда у ворот возникла суматоха: по дорожке почти бегом спускался Денис. Порванный рукав болтался у локтя, на предплечье виднелась свежая царапина, а поводок в руке был натянут до предела. Впереди рвался Скай.
Кинолог, тяжело дыша, объяснил, что овчарка выбила две двери и не позволила себя удержать. Прежде она никогда не проявляла подобного отчаяния. Денис решил, что собаке необходимо проститься. Опустошённый Андрей разрешил подвести её к гробу, сказав, что защитник Софии имеет на это такое же право, как остальные.
Стоило ослабить поводок, Скай сразу нашёл взглядом белый гроб. Он прошёл сквозь расступившуюся толпу, поднялся на задние лапы, упёрся передними в край и затем одним движением оказался наверху. Вместо того чтобы обнюхивать крышку или жалобно скулить, пёс лёг поперёк неё, словно закрывал вход в место, куда никого нельзя пропускать.
Распорядитель назвал происходящее недопустимым, но Андрей попросил не торопиться. Поведение Ская пугало его своей знакомостью. Уши овчарки были направлены вперёд, взгляд не блуждал, всё тело сохраняло рабочее напряжение. Точно так же пёс выглядел за несколько мгновений до приступа Софии. У дальнего дерева Роман снял очки и понял то же самое. Скай пришёл сюда не прощаться…
