Значит, смотрителем был Степан. Он не отказался от хранительницы и не бросил обязанность — просто умер среди зимнего леса, в снегу, не успев никому передать дело. А летом появилась Мирослава, и воду ей оказалось некому приносить.
Теперь странные отлучки старика, осторожность знахарки, сырая земля на пересохшей вырубке складывались для Богдана в одно целое. Степан годами заботился об этом месте, дожидался срока, когда станет особенно нужен. До того самого лета он не дотянул. От этого всё услышанное о долгом ожидании Мирославы сделалось особенно горьким. Она звала человека, который уже не мог услышать её и прийти.
Обратно Богдан почти бежал. Дома подхватил ведро и поспешил к хранительнице, не сумев объяснить себе внезапный испуг. Там всё оставалось мирным. Отдыхал Барс, сидели заяц и лис, возились с десяток птиц. Мирослава подняла лицо навстречу, и Богдан остановился. Пока он отсутствовал, земля заметно опустилась. Над ней уже виднелись ключицы и тонкие плечи в сером полотне. За несколько часов она выросла — это происходило в действительности, прямо перед ним. Он ведь помнил, как утром земля доходила ей до подбородка. Теперь серое полотно ясно виднелось над травой, и от этого уже нельзя было отмахнуться.
Мирослава увидела, как он растерялся, и, кажется, раньше него поняла причину.
— Пришёл всё-таки, — произнесла она, и голос прозвучал иначе. — Теперь продолжишь приносить воду?
Он смотрел на её плечи, цветущие волосы и лесных обитателей, собравшихся вокруг невозможной, живой женщины.
— Да. Продолжу.
Собственное обещание удивило его самого. Но Богдан не привык отступаться от данного слова. Довольно скоро выяснилось, что случайный поход с ведром и ежедневные три-четыре ходки по жаре — разные вещи. На следующий вечер ладони уже покрылись волдырями. Каждая новая ходка давалась труднее предыдущей. Полное ведро оттягивало руку, а впереди маячила следующая дорога, которую никто не мог пройти вместо него. До освобождения корней оставалось несколько недель, и работать только собственными руками всё это время было немыслимо.
Он подсчитал расстояние до колодца, тяжесть воды и то, как быстро она к полудню уходила в сухую почву. Одного усердия мало. Следовало устроить запас поближе и подавать его понемногу, чтобы не подмывать нежные корешки. Здесь пригодилась привычка автослесаря придумывать решение из того, что есть под рукой.
Два дня под соснами возле вырубки раздавались стук железа и ругань. Мирослава с любопытством наблюдала, а Барс мешался и растаскивал зубами оставленные вещи. На третье утро Богдан доставил старую бочку на сорок литров. Установил её с наклоном на козлах, снизу присоединил узкий резиновый шланг и кран, снятый со старого бачка. Шланг окружил Мирославу кольцом; в нескольких местах Богдан проделал шилом отверстия.
— Сейчас покажу, на что техника способна.
Он повернул кран. Тонкие струйки побежали через проколы, почва вокруг хранительницы начала темнеть. Мирослава изумлённо ахнула, совсем как ребёнок, а когда капли долетели до щеки, рассмеялась.
— Ты всё это придумал?
— Дед, наверное, что-нибудь получше соорудил бы, — отозвался он, стараясь не слишком откровенно улыбаться.
Теперь можно было утром принести четыре ведра, наполнить бочку и до вечера не бегать туда-сюда. К концу дня появилась ещё одна полезная вещь: с южной стороны Богдан закрепил на жердях старый брезент. Съёмное полотно затеняло от полуденного зноя, не мешая утреннему и вечернему свету попадать на цветы. Когда пойдёт дождь, его легко откинуть.
— А это для чего? — Мирослава разглядывала брезент. — От дождя меня прятать не нужно. Мне хорошо под дождём.
— Да не от дождя! — проворчал Богдан, забивая последний колышек. — Плечи уже наружу показались. Обгоришь под солнцем — мне потом возиться.
Она слушала его ворчание с таким выражением, словно различала за ним что-то совсем другое, ласковое. Он смутился, промахнулся молотком и сердито выругался.
Постепенно установился свой порядок. С утра он наполнял бочку и задерживался поговорить, потом возвращался заниматься хозяйством. Вечером снова шёл на вырубку. Для этих вечерних встреч уже не требовалось никакого дела, и именно это его тревожило. С водой всё было понятно: принёс, полил, помог. А собственное желание вернуться не укладывалось в удобное объяснение, которым он привык прикрываться. Богдан замечал, что торопится закончить работу засветло. Что приносит Мирославе красивый речной камушек или первые ягоды земляники. Руки ещё оставались в земле, и он кормил её с ладони. Рассказывал о городе, машинах, деде — обо всём, чем с другим человеком никогда не стал бы делиться.
Об охоте почти пришлось забыть. Зверья хватало, но оно обжило поляну и смотрело на оружие с беззаботным равнодушием. Как-то, рассердившись, Богдан всё же прицелился в откормленного тетерева. Мирослава молча отвернулась. Птица спокойно придвинулась к ней, устроившись у самого лица. Богдан отвёл стволы вниз.
— Совесть-то у вас есть? Совсем обнаглели.
— Он чувствует, что тебе можно верить, — объяснила Мирослава. — Потому и не улетает. Ты уже не чужой.
— Вот уж радость! — Богдан вернул бесполезное ружьё на плечо. — За целое лето ничего не добыл. В деревне мужики со смеху лопнут, как узнают.
— Так не рассказывай про охоту, — серьёзно посоветовала она. — Расскажи, что теперь ты смотритель. Разве это не важнее?
Богдан только хмыкнул, однако слова её запомнил. В те дни он всё чаще думал о смотрителях и собирал по крупицам то, что удавалось услышать от Мирославы и бабы Анны. К старухе находился то один повод заглянуть, то другой: купить яиц, попросить травы, чтобы залечить волдыри. И всякий раз разговор незаметно сворачивал на деда Степана.
Старуха лишнего не говорила. Но однажды, помешивая в кружке свой травяной настой, всё-таки разговорилась:
— Степан прежде лесником служил. С людьми не больно сходился, прямо как ты. Жил один, за ручьём у него избушка была. И каждый июль начинал в лес надолго уходить. Говорил, место своё навещает. Мужики подтрунивали: небось с лешим беседует. А ему такие шуточки не по нраву были.
Она помолчала, глядя в кружку, и продолжила:
— Спросила я как-то, куда это он всё ходит. Посмотрел он на меня и сказал: «Обязанность у меня. Ещё от деда досталась. А после себя, видно, оставить некому будет. Вот душа и болит». Зимой его и не стало. Ушёл в лес, там замёрз. Только весной нашли. Так никому и не успел передать своё дело.
Богдан слушал, чувствуя, как тяжелеет на душе. Перед ним словно стоял одинокий старик: годами обходит своё урочище, ждёт лета, когда появится новая хранительница, и знает, что преемника нет. Всё держалось на нём одном. И сколько бы он ни ходил по знакомым тропам, ответа на эту тревогу не находилось. С ней он, наверное, и умер. А потом на дальней поляне снова и снова раздавался зов. Только услышать его было уже некому…
