Богдан поднял ружьё и зашагал к выходу с поляны. Барс встретил его радостными прыжками. Дорогой хозяин твердил себе, что поступил правильно: чужие странности его не касаются, мало ли что привидится одинокому человеку в лесу.
Дома он вскипятил чайник и вышел с кофе на крыльцо. Красное солнце опустилось совсем низко; лес к вечеру затих. За первой сигаретой последовала вторая. Он никуда больше не должен был идти: день кончился, дом был рядом. Только спокойствия, ради которого он сюда приезжал, всё равно не возвращалось. Потом Богдан резко встал, выругался так, что самому стало легче, и достал старое эмалированное ведро. Набрал колодезной воды, взял фонарь и вернулся на тропу. Теперь идти предстояло уже в темноте.
— Ну и дурень же ты, Ковальчук, — громко сообщил он самому себе. — Другого такого поискать.
Женщина бодрствовала. Под лучом фонаря её лицо побелело ещё сильнее, а цветы среди волос потемнели почти до черноты. Богдан присел, сложил ладонь лодочкой, зачерпнул воды и поднёс ей ко рту.
— Давай, попей хоть немного.
Она делала медленные глотки. Вокруг раскрывались цветы, один следом за другим, и казалось, напряжённо замерший лес наконец перевёл дыхание.
Следующая неделя совершенно выбилась из всех его представлений о нормальном отдыхе. Просыпаясь, Богдан каждый раз собирался заняться чем-нибудь понятным: поправить крыльцо, сходить на рыбалку или просто проваляться до полудня. Вместо этого отправлялся с ведром к вырубке. Он уверял себя, что делает это в последний раз. Нельзя же дать человеку погибнуть от жажды, пусть человек и оказался таким непонятным. Вот выяснит, в чём дело, и прекратит. Только утро сменялось утром, а вода по-прежнему требовалась. Придуманные объяснения с каждым днём убеждали всё меньше. Однако признаться самому себе, что он уже взялся за чужую заботу, Богдан пока не мог.
Имя Мирослава он услышал через несколько дней. Она произнесла его тихо, решившись наконец довериться; Богдан лишь кивнул, принимая это доверие без лишних вопросов. Разговоры давались нелегко. Обычные для него вещи нередко ставили её в тупик. Иногда он ждал самого простого ответа и получал такой, что сам оказывался в растерянности. Для неё окружающий мир звучал и значил совсем другое.
— Как ты выдерживаешь целый день без разговоров? — спросил он, увлажняя почву возле её плеч. — Тут ведь со скуки пропадёшь.
— Я всё время слушаю, — ответила она с удивлением. — На той берёзе две синички спорят, кому достанется гнездо. А внизу крот возвращается к себе, совсем утомился. Ты прямо над ним переступаешь, ему страшно.
Богдан осторожно отвёл ногу и переместился в сторону.
— Подшучиваешь надо мной?
— Для чего? — спросила она без тени улыбки.
Её доброта постоянно заставала его врасплох. В ней не было беспомощности, только бережность ко всему живому. Комара со щеки Мирослава сдувала так осторожно, что он успевал взлететь сам. Однажды Богдан со злостью убил слепня, и её плечи дрогнули: она горевала совершенно искренне. До вечера он чувствовал себя жестоким мерзавцем, а назавтра полдня осторожно зажимал слепней в кулак и отпускал подальше.
Потом его поразил Барс. Накануне пса невозможно было подвести к цветам ближе двадцати шагов, а утром хозяин застал его возле самого лица Мирославы. Развалился, язык наружу, хвостом постукивает по траве. Она шептала ему что-то, и пёс слушал с явным блаженством.
— Вот и вся твоя верность! — возмутился Богдан. — А кто тебя маленьким щенком вырастил?
— Он о тебе хорошо думает, — передала Мирослава. — Правда, жалуется, что храп слишком громкий.
— Это ещё что такое?
— Его слова.
Впервые за всё время она слегка улыбнулась. Богдану даже показалось, что света вокруг прибавилось.
— Они все приходят ко мне. Всегда так бывает.
Поляна действительно оживала день ото дня. Под кустом поселился бесстрашный заяц: жевал что-то и лишь изредка поглядывал на человека. Над волосами Мирославы крутились синицы. Как-то к цветам подошёл облезлый лис с одним повреждённым глазом, сел напротив и затих, словно домашняя собака у хозяйки. Богдан уже не пугался, зато всё сильнее раздражался: охота становилась невозможной. Кажется, вся живность в радиусе трёх километров собралась здесь и даже не считала нужным замечать ружьё.
— С тобой я весь сезон без охоты просижу.
— Перестанешь убивать — и сердиться будет не на что, — спокойно сказала Мирослава.
К исходу недели запасы хлеба, соли и спичек иссякли одновременно с его терпением. Богдан отправился в единственный деревенский магазин. Здесь распоряжалась Оксана, крепкая румяная женщина с бойким языком и взглядом, от которого он чувствовал себя выставленным на продажу.
— Наконец-то вспомнил дорогу! — обрадовалась она, подавшись через прилавок ему навстречу. — Думала, ты, Богдан, совсем людей разучился видеть. Сидишь там один, хоть бы заглядывал. Я медовиков напекла, сейчас положу тебе. Угощу, денег не возьму.
— Мне соль нужна. Ещё спички.
— Опять бежать собрался? — Оксана рассмеялась и всё-таки отправила медовики в пакет. — Пропадёшь без женщины. Кто-нибудь должен хозяйство держать.
— Сам справлюсь, — оборвал её Богдан, доставая деньги.
Дверь скрипнула, пока продавщица набирала сдачу. Вошла баба Анна — маленькая сухая знахарка, зоркая на глаза и осведомлённая обо всех деревенских делах. Тяжело наваливаясь на палку, она дважды посмотрела на Богдана и втянула воздух носом.
— Лесной запах от тебя идёт, — негромко произнесла она. — Из самой глубины. Там грибники не бродят.
Богдан замер.
— Хожу подолгу, — осторожно ответил он.
Старуха приблизилась, нашла опору у прилавка и так внимательно вгляделась в него, что даже Оксана перестала говорить.
— Где дед Степан хаживал, ты поосторожнее, милый, — сказала знахарка почти шёпотом. — Каждое лето он там бывал. Лес обходил, беседы с кем-то вёл. С кем именно, не признавался. Странный человек. Зимой прошлой умер, одного в лесу нашли. С тех пор оттуда и тянет…
Она помолчала, переводя дыхание.
— Впрочем, тебе решать. Куда хочешь, туда и ступай.
Баба Анна поковыляла вдоль полок, будто ничего особенного не сказала. Богдан вышел, едва понимая, куда идёт…
