— Что же за обязанность такая? — поинтересовался Богдан, пытаясь скрыть, насколько важен ему ответ.
Баба Анна внимательно посмотрела на него из-под прищуренных век.
— Кто должен понять, милый, тот сам разберётся. По тебе вижу: разобрался уже.
Тем вечером Мирослава встретила его молчанием. Она казалась погружённой в свои мысли, но, едва он устроился поблизости, принюхалась и недовольно сдвинула брови.
— Мёдом от тебя тянет. Сладким чем-то. И той женщиной из деревни… У неё ещё голос громкий.
Богдан так и застыл с земляничной ягодой между пальцами.
— Оксана, что ли? Она в магазине работает. Напекла медовиков, дала мне. Куда их девать, не выбрасывать ведь.
Только договорив, он удивился: перед кем и в чём он, собственно, оправдывается?
— Она всякий раз тебя ими угощает?
— Бывает. Ну, даёт.
Мирослава не сразу отозвалась. Цветки среди её волос чуть поникли, будто их вдруг оставили без света.
— Ясно.
Она отвернула лицо, насколько позволяла державшая её земля, и уставилась на противоположный край поляны. Богдан перебирал в пальцах ягоду, силясь разобраться в этой внезапной перемене. Даже воздух словно стал тяжелее. Барс на всякий случай отполз в сторонку.
— Что с тобой? — наконец спросил он.
— Со мной всё хорошо, — слишком ровным голосом ответила она. — Занимайся своими медовиками.
И после короткого молчания добавила, почти не разжимая губ:
— Запах мне не нравится.
Он взглянул на увядшие цветы, потом на её застывший профиль. И вдруг заулыбался — открыто, широко, как ещё ни разу за это лето. Вслух, впрочем, благоразумно ничего не произнёс.
Лето и прежде не жалело тепла, но после середины июля стало совсем тяжело. Зной держался без передышки, воздух стоял неподвижный, душный. Белёсое небо будто выгорело, вдоль дорог сохла трава, от ручьёв оставались тонкие струйки. Всё меньше воды удавалось поднять и из колодца возле дедовского дома.
Перемены в лесу Богдан теперь замечал сразу, хотя раньше прошёл бы мимо. Птичьи голоса стихли, животные отсиживались в тени. На поляне к вечеру снова появлялись трещины, сколько бы он ни лил туда воды. А затем жара добралась до Мирославы. Однажды утром он едва узнал её: лицо потускнело, кожа утратила привычный зеленоватый отлив, сделалась серой и сухой, словно обожжённые солнцем стебли. Закрывшиеся цветки безжизненно висели в волосах.
— Воды бы… — Слова давались ей с трудом. — Прости. Очень пить хочется.
Богдан подбежал к бочке. Пусто. Вчера он ещё доливал её, а за ночь всё до капли ушло на пересохшую землю. От этого вида внутри разом стало холодно, и холод тут же сменился злой, беспомощной паникой…
